Открыл глаза я уже в чьей-то избе. На потолке висели пучки трав — зверобой, крапива, тысячелистник, а между ними, словно икона, была приколота фронтовая фотография семьи – мужчина с девочкой на руках и женщина, сидящая на стуле.
От печи шёл аромат дров и тепло. Тепло по всему телу. Боли нет. Только внутри, но не физическая. Там поселился страх — страх понимания, что обратной дороги нет. Во всю избу раздавался грубый бас. Слова были до боли знакомые, а обстановка… до боли непонятная.
— Раскудрявый клен зеленый, лист резной…
Лекарь, склонившийся над котлом, обернулся. Его лицо — узкое, с резкими скулами и седыми висками — будто ожило с фотографии на стене. На груди болтался стеклянный шприц в кожаном чехле, а из-под рубахи виднелся шрам — длинный, неровный, будто от осколка.
— Добро пожаловать в отряд, коллега, — сказал он, и в углу его глаза дрогнула старая боль. — Я Алексей Николаевич Громов.
Глава 3. Репьи времени
Я смотрел на мужчину, пытаясь прочесть в его глазах хоть каплю лжи. Или намёк на большую шутку. Вдруг я попал в какой-то скрытый квест? Повертел головой, в надежде, что найду камеру. Но с каждой секундой надежда рушилась, как куличик из песка. Взгляд Алексея Николаевича был прозрачен, как стёкла тех очков, что я разбил в день, когда первый раз заступился за девушку. С тех пор я не носил очки, а переключился на линзы. Рука сама потянулась к виску — привычный жест, когда мозг перегружен. Алексей Николаевич заметил это движение и усмехнулся, будто узнал что-то:
— Тоже контузия? У меня после Миуса так было. Месяц фамилию вспомнить не мог.
Он потянулся к фотографии, поправил её криво висящий угол. Пальцы дрожали — мелкая дрожь, как у алкоголика на второй день. Но в движениях была нежность и обречённая печаль.
— 178-й медико-санитарный батальон, военврач 3-го ранга. 100-я гвардейская стрелковая дивизия, — он выдохнул дым самокрутки, и лицо на мгновение скрылось за сизым облаком. — Погиб 16 октября 1944-го. Осколок в спину… Прикрыл санитарочку. Ей бы 17 было.
Его голос сорвался на «17», словно зацепился за край воронки. В углу избы заскрипела мышь, будто спеша укрыться от этой боли.
— А потом… — Алексей Николаевич резко встал, откинув полу рубахи. На бледной коже живота зиял шрам, похожий на карту рек. — Проснулся тут. Три года назад. Терентий нашёл в лесу с горячкой. Думал, что шпион.
Он расстегнул чехол, вынув шприц. Стекло было мутным, но жидкость внутри странно поблёскивала.
— Адреналин. Последняя ампула. Со склада под Кёнигсбергом вынес, — он потёр ампулу рукавом. — Комбат, перед тем как в атаку рвануть, кивнул: "Бери, доктор, тебе нужнее". — Провёл пальцем по гравировке «Кр. Арм. Склад №7». — Тут гангрену свёклой лечат. Раньше хоть смеялся, а теперь…
Алексей Николаевич замолчал и уставился на меня, абсолютно не сомневаясь, что теперь я расскажу свою историю. Его глаза оживились. Правда, немного стыдно было признавать, что погиб я по своей же невнимательности. Премия Дарвина точно мне заказана. Герой Советского Союза и балбес, который развесил нюни из-за женщины, которая в принципе мне ничего не обещала. Любовь-то я выдумал. Даже гаденько стало на душе.
— Я, Максим Петрович Соколов, родился в 1992 году в Ленинграде, в моё время он называется Санкт-Петербург. Погиб в Екатеринбурге 16 октября. Сбила машина на светофоре. Не заметил красный сигнал.
Тень пробежала по его лицу, когда я сказал про 2025 год. Он замер, будто превратился в одну из тех фотографий, что висели на стене.
— Победили? — Его шёпот был похож на скрип двери в ту самую скрипучую избу.
— Да. 9 мая 1945 года. Берлин взяли. Знамя над Рейхстагом…
Он вдруг схватил мою руку так, что кости хрустнули. Его глаза, серые и глубокие, как окопы под Прохоровкой, впились в меня:
— Кто? Кто поднял?
— Егоров и Кантария. 150-я стрелковая…
Он отпустил меня, отшатнувшись. Упал на табурет, закрыв лицо руками. Спина дёргалась, а тень на стене колыхалась, будто пыталась убежать от боли. Но звуков не было — он научился молчать ещё в сорок первом.
— Восемьдесят лет… — прошептал он наконец, поднимая голову. На щеке блестела полоса чистой кожи, смытая слезой. — А Сашка… Сашка так и не узнает.
Я посмотрел на висящее фото.
— Нет, вот Сашка. Сестра. — протянул он мне снимок.
Я взял фото девушки в гимнастёрке. Она смотрела строго, но в уголках губ пряталась улыбка.
— Осталась в Ленинграде… в сорок втором, — он начал крутить самокрутку. Пальцы дрожали так, что табак просыпался на стол. — Крапива с полынью. Настоящий не достать, — сунул мне самокрутку. — Будешь?
Я мотнул головой, и в его глазах мелькнуло что-то вроде укоризны.