Дверца кареты распахнулась. С тихим, почти зловещим скрипом. Будто сама судьба затаила дыхание, предвкушая развязку. И тогда появилась она.
Анна скользнула в реальность легким, грациозным движением. Призрак, сотканный из пепла давнего кошмара, и мир, до этого казавшийся незыблемым, рассыпался вокруг меня на острые, звенящие осколки. Время сжалось в ледяной комок, застрявший в горле, не давая дышать. Карманные часы вдруг умолкли, стрелки застыли в бездыханном молчании, словно оборванный на полуслове вздох. Передо мной возникла Лилия – нет, не она, лишь дьявольский, издевательский призрак, насмешливое отражение в мутном зеркале прошлого.
Те самые глаза – карие, с золотыми искорками, будто живые созвездия, тайну которых я когда-то безуспешно пытался разгадать. Те же волосы, рассыпавшиеся по плечам волной меди, струились огненной лавой под лучами заходящего солнца, обжигая память. Даже полуулыбка, замершая на её губах, была точь-в-точь как тогда: лёгкий, едва заметный изгиб, как лезвие кинжала, вонзившегося мне когда-то в самое сердце.
Я почувствовал, как воздух вокруг меня мгновенно превратился в тяжелый свинец, давящий на грудь. Губы предательски задрожали, пальцы судорожно вцепились в грубую ткань рубахи, отчаянно пытаясь удержаться за ускользающую реальность, но земля уже неумолимо плыла под ногами, как палуба утлого судна во время неистового шторма. В висках оглушительно застучало:
«Это невозможно… Она осталась там, в двадцать пятом… В двадцать пятом, а я… я погиб».
Но передо мной дышала, смеялась, сияла живая плоть и кровь – её точный двойник. Каждая её черта кричала о предательстве памяти, о незаживающей ране, которую я с таким трудом и старанием зашивал долгими годами.
— Бо-же… — вырвалось из моих пересохших губ хриплым шепотом, как последний предсмертный стон утопающего.
Сердце болезненно сжалось, будто грудь перетянули ржавой колючей проволокой. Где-то в самой глубине души, в том самом потаённом уголке, куда я панически боялся заглядывать, вдруг ожило что-то щемяще-тёплое и одновременно ядовитое: надежда? Ужас? Или просто жалкий призрак той любви, которая когда-то сожгла меня дотла.
Я невольно шагнул назад, но было уже поздно – прошлое настигло меня, как безжалостный охотник свою добычу. Любава, стоявшая рядом, настороженно нахмурилась:
— Что с тобой? Ты сам не свой…
Но я не слышал её. Передо мной стояло привидение. Привидение из мира, где боль и предательство причудливо смешались с ярким светом экрана и бездушными пикселями.
Анна медленно повернула голову, и наши взгляды наконец встретились, и в этот самый миг я понял: под моими ногами больше нет твердой земли, а лишь бездонная пропасть, и я стремительно падаю… падаю сквозь годы, сквозь боль, сквозь обломки того, что когда-то наивно называл своим сердцем. В её глазах не было ни малейшего узнавания – только робкое любопытство и едва уловимое удивление.
— Сударь, вы бледны, — произнесла она тихим голосом, протягивая мне кружевной платок, и её голос – тёплый и ласковый, словно июльский дождь – обжёг меня сильнее раскаленного пламени.
Шёлк платка едва ощутимо пах лавандой – Лилия когда-то рассказывала мне, что обожает этот утонченный аромат. Я в ужасе отшатнулся, как от болезненного удара электрическим током.
— Добро пожаловать, доченька! — граф, сияя от счастья, шагнул вперёд, нарушая тягостное молчание.
Деревня взорвалась оглушительными аплодисментами. Мужики радостно бросали вверх поношенные шапки, бабы осыпали дорогую карету отборным зерном. Анна, слегка смущённая всеобщим ликованием, взяла отца под руку, бросив на меня мимолетный, но пристальный взгляд, полный неразгаданной тайны.
Я стоял как вкопанный, не в силах пошевелиться. В ушах оглушительно гудело, сердце бешено колотилось в груди, словно отчаянно пыталось вырваться на свободу. Любава робко потянула меня за рукав:
— Идём, строитель. Пироги стынут…
Но я не двигался с места. Всё во мне яростно кричало: «Беги! Беги без оглядки!» Но ноги будто намертво приросли к земле, скованные невидимыми цепями прошлого.
Праздничный пир гремел до поздней ночи. Я, забившись в темный угол, машинально жевал безвкусный пирог, пытаясь унять дрожь в коленях. Любава устало пыталась меня расшевелить:
— Ты сегодня сам на себя не похож. То вдруг за руку хватаешь, то стоишь как завороженный, застыв в немой пантомиме отчаяния …
Я невидящим взглядом посмотрел на неё. Её рыжие волосы, усыпанные россыпью милых веснушек, искренние глаза, полные неподдельной жизни – всё это вдруг показалось мне каким-то неважным, чужим, призрачным. Я отчаянно хотел дать себе шанс на новую жизнь, на простое человеческое счастье, но коварный призрак прошлого вдруг ожил, встав, между нами, непреодолимой стеной, не оставив мне ни единого шанса. Аист Любавы треснул в кармане после встречи с Анной, как знак разрушенных надежд.