Любава стояла у порога, переминаясь с ноги на ногу, словно испуганный зверёк. Пальцы теребили край холщового фартука, из-под которого торчало пёрышко — видимо, нашла под гнездом аиста, словно принесла весть о новой жизни.
— Максим… — она шагнула ко мне, но замерла, словно боялась спугнуть. — Хочешь, я… я спою? Как раньше…
Голос дрожал, словно осенний лист на ветру. Я вспомнил, как она пела, когда я латал крышу её избы. Тогда её песня казалась глупой, деревенской, но трогала сердце. Сейчас же я не был готов ее слушать.
— Не надо, — выдохнул я, отворачиваясь. — Не трать силы.
Она не послушала. Запела тихо, робко, с детской фальшью, словно ворожила. Про берёзу у дороги, про соловья, что потерял гнездо. Глаза ее блестели, но слезы не текли — словно вся боль ушла в эту песню, выплеснулась горьким ручьем.
И тут меня словно обожгло пониманием. Она достойна любви, которая не делится на "реал" и "виртуал". Которая не прячется за аватарами. Той любви, что я никогда не смогу ей дать. Она как этот зверобой — простая, горькая, настоящая. А я… я даже аиста из хлеба слепить не сумею. Волк-одиночка, рычащий на тех, кто пытается его приручить.
— Любав… хватит, — я встал, едва не опрокинув скамью. — Иди к Марье. Помоги ей с травами.
Она замолчала, уронив руки. В ее взгляде не было обиды — только тихая покорность, бездонная грусть, словно в глазах покинутого ангела. Как у той берёзы из песни, что гнется под ветром, но не ломается.
Я вышел из дома, словно беглец, глотая свежий воздух, словно пытаясь смыть с себя грязь. Он пах землей, скошенной травой и чем-то неуловимо чистым, что заставило меня почувствовать себя еще более грязным. Алексей молча последовал за мной, его тяжелый взгляд прожигал спину.
— Что теперь собираешься делать? Жалеть себя? — спросил он, когда мы отошли достаточно далеко от дома.
Я промолчал, не зная, что ответить. Он был прав. Я бежал. Бежал от реальности, от чувств, от ответственности. Я всегда прятался за экраном, создавая иллюзию контроля над своей жизнью. Но здесь, в этом мире запахов и звуков, я был беспомощен.
— Оставь меня, — пробормотал я, не глядя на него. — Мне нужно побыть одному.
Алексей усмехнулся, но в его глазах мелькнула тень понимания. Он кивнул и развернулся, возвращаясь к дому, где осталась Любава, ее тихая грусть обжигала сильнее всякой злобы. Я остался один, под огромным небом, чувствуя себя крошечным и потерянным, словно песчинка в бушующем океане. Мне предстояло понять, чего я действительно хочу, и хватит ли у меня смелости это принять.
В это же время:
Анна стояла у окна графского замка, сжимая в руках кружевной платок, который инженер поднял для неё в день приезда, словно частицу другой жизни. Запах лаванды уже выветрился, но шёлк всё ещё хранил едва уловимый оттенок его рук — смесь сосновой смолы и горьковатого дыма кузницы, словно запах утраченной свободы. Она закрыла глаза, пытаясь отогнать навязчивый образ: его глаза, дикие, как у загнанного зверя, и в то же время… пустые. Будто в них отражалась бездна, в которую он смотрел слишком долго.
— Сударыня, вам угодно будет отужинать? — слуга почтительно склонился в дверях.
— Позже, — Анна махнула рукой, даже не обернувшись.
Ей нравился новый дом. Высокие потолки, портреты предков с теми же карими глазами, что и у неё. Особенно портрет пра(какой-то)бабки Алёны — той самой, что, по слухам, прокляла род за любовь к простолюдину. Анна сжала платок так, что костяшки побелели. Ей снились сны, которых она не понимала: города из стекла и стали, странные колесницы без лошадей, лица, мерцающие в синеве экранов, словно отражения в кривом зеркале. А потом — он. Инженер. Человек, которого она видела всего два раза. В день приезда и на четвёртый, безумно пьяным. Он тогда смотрел на неё, будто пронзая время. Но в его взгляде было столько любви.
Она прижала ладонь к холодному стеклу. Где-то внизу, за рекой, дымились крыши деревни, словно тлеющие угольки надежды. Там он. Инженер, который построил им дворец, что сам император позавидует. Но, почему же он смотрел на неё так, словно видел призрак?
— Сумасшедший, — прошептала она, улыбаясь.
Её пальцы дрогнули. Отец нахваливал его ум и руки. Хотя приближаться запретил. Но как объяснить, что боль инженера стала её болью? Что каждую ночь она просыпалась от странного шёпота: «Game Over»?
В углу комнаты, на столе, лежала книга с фамильным гербом. Анна открыла её наугад. Страницы пожелтели, но строчки Алёны будто жгли пальцы:
«Проклятие — не наказание, а испытание. Падёт оно лишь тогда, когда души, сквозь века и миры пронесённые, узнают друг друга без обмана, и выбор их будет волен…»