Анна с силой захлопнула книгу, словно стремясь прервать навязчивое бормотание. Хрупкая фарфоровая фигурка аиста, стоявшая на столе, не выдержала яростного порыва и рухнула, рассыпавшись на острые, словно уколы совести, осколки. Вздор! Сказки, сочинённые для услады девичьих грёз. Но отчего же тогда сердце её затрепетало испуганной птицей, когда утром она увидела его сквозь мутное стекло кареты? Инженер брёл по деревенской улице, словно тень, с пустым, потерянным взглядом, а она… она едва удержалась, чтобы не закричать кучеру: «Стой!».
— Между нами не просто сословия, — прошептала Анна, устремив взгляд на раскинувшуюся внизу деревню, — между нами целые бездны.
И всё же… В тишине сомкнутых век ей чудилось, словно где-то в самой глубине души, подобно зову трубы, раздаётся торжественный фанфар, возвещающий начало новой, неизведанной жизни.
Глава 35. Беседка для аиста
Утро впилось в глаза ржавыми гвоздями света, глумясь над похмельным стыдом. В избу ворвался Алексей, словно вихрь, с глиняным горшком в руках. Похлёбка дымилась, источая ленивые кольца пара – словно последние вздохи сгоревших надежд. — Любава велела передать, — проворчал он, — чтоб не издох, значит.
Я схватил ложку, но предательская дрожь в руке окатила рукав горячей жижей. Пятно расползлось по ткани, словно карта забытых миров, где счастье навсегда погребено под руинами ошибок. Запах похлёбки ударил в нос, вызывая тошнотворную смесь отвращения и жалкой благодарности. В животе заурчало, напоминая о недельном празднике жизни, обернувшемся кошмаром из обрывков пьяных разговоров, зловещих видений и реки крапивной водки.
Алексей, немой свидетель моего падения, уселся на табурет, сверля взглядом, словно рентгеном. Он видел меня насквозь – все мои слабости, все грехи. Хотелось сгинуть, провалиться в преисподнюю, лишь бы избежать этого всезнающего укора. Собрав волю в кулак, я поднёс ложку ко рту.
Похлёбка оказалась на удивление вкусной: наваристый бульон, тающее во рту мясо, дурманящий аромат трав. Любава всегда готовила, как богиня, даже если посылала еду с ядовитой усмешкой. В каждом её блюде чувствовалась забота, спрятанная под толстой бронёй брани. Похмельный дурман отступал, уступая место тупой, грызущей вине. «Сам виноват».
Вопросы, как назойливые мухи, роились в голове, не находя ни единого ответа. Я знал, что заслужил эту пытку, что сам вырыл себе эту яму.
Доев похлёбку до дна, я почувствовал себя чуточку живее. Пятно на рукаве продолжало вопить о вчерашнем позоре, но вместе с тем в душе затеплилась робкая искра надежды. Может, ещё не всё потеряно? Может, я ещё выкарабкаюсь из этой трясины и обрету своё счастье?
Сентябрьское солнце окинуло плечи тёплыми ладонями. Я выбрался из избы, щурясь от непривычного света, и впервые за неделю вдохнул полной грудью. Воздух благоухал спелыми яблоками и дымком костра – где-то вдали догорала прошлогодняя солома.
Алексей уже поджидал у плетня, перебирая в руках шершавый скобель. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на дрожащих пальцах, но он промолчал. Лишь молча кивнул в сторону коровника, где покосившиеся балки грозили обрушиться под тяжестью лет.
Работа застучала, монотонно и умиротворяюще. Топор с хрустом вонзался в свежий дуб, высекая щепу, похожую на перья исполинской птицы. Мышцы ныли от непривычной нагрузки, но эта боль была иной – исцеляющей, словно жаркий пар банного веника.
— Графу вольную попрошу, — выдохнул я, вбивая клин в расползающуюся стену.
Алексей замер, словно услышал предсмертный стон. Сплюнул в сторону, метко угодив в ведро с известкой.
— Дурак. — Он ударил молотком так, что задрожала ветхая перекладина. — Да ты ж у нас нарасхват. Мосты, мельницы… Кто после тебя графу хоромы латать будет?
— Мартын с сыновьями справятся. — Я провёл рукой по резному орнаменту, когда-то украшавшему ворота. — Давно пора отсюда бежать.
— И куда? — Алексей прищурился, пытаясь заглянуть в мою душу сквозь дыры в рубахе. — В город, что ли?
Свиньи в загоне завизжали, словно вторя его невысказанным опасениям. Я бросил взгляд на холм, где белел графский замок. Анна, наверное, сейчас у окна, считает ворон на крыше беседки, которую я так и не начал строить.
— Не знаю ещё. — Я вытер пот со лба, оставив на лице грязную полосу. — Но если останусь…
Я не договорил. В горле застрял комок, похожий на невыплаканные слезы. Алексей хмыкнул, швырнув мне верёвку:
— Держи. Пока ты здесь – тяни, да не ной.
Мы обвязали балки, словно врачи – сломанные кости. Солнце поднималось всё выше, золотя косы Любавы, когда она появилась у плетня с корзиной лечебных трав. Заметив мой взгляд, она резко отвернулась, но не ушла. Стояла, словно пригвождённая к месту, наблюдая, как я возвращаюсь к жизни с каждым ударом молота.