— Глянь, — Алексей ткнул пальцем в небо, где клин журавлей чертил прощальные круги.
— Улетают. На зимовку.
Я посмотрел на свои руки – в мозолях и ссадинах, но твёрдые и сильные. Не те, что дрожали неделю назад над проклятой бутылкой.
— И я улечу, — пробормотал я, больше себе, чем ему.
Алексей лишь сплюнул, но на этот раз промахнулся мимо ведра.
Последний гвоздь вошёл в балку с глухим стуком, словно поставил жирную точку в долгой и мучительной повести. Алексей отряхнул стружку с рук, бросил скобель в ящик и хлопнул меня по плечу, словно забивал последний клин в наше молчаливое братство.
— Марья ждёт. У неё живот уже как тыква под Лазаря, — пробурчал он, но в уголках глаз плескалась тревожная нежность. — Не облажайся там.
Он ушёл, оставив за собой дорожку из примятой травы, словно медведь, спешащий в свою берлогу. Я остался один среди пахнущих смолой досок и тихого хруста сентябрьского ветра в листве.
Коровник стоял теперь ровно, как часовой на посту, – брёвна, стянутые верёвками, напоминали мышцы на теле великана.
«Улечу», — повторил я про себя, погладив ладонью гладкий срез дуба. Но сердце вдруг сжалось, будто упёрлось в невидимую стену.
Дорога к усадьбе вилась меж яблонь, сбрасывающих золочёную листву. В саду, где тени играли в прятки с солнцем, мелькнуло белое пятно – Анна. Она сидела на скамье под клёном, держа в руках книгу с фамильным гербом, но глаза её были прикованы ко мне. Ветер подхватил её шаль, и алый шёлк взметнулся, как язычок пламени на фоне багряных листьев. Я замедлил шаг, делая вид, что разглядываю трещину в садовой ограде. Краем глаза я заметил, как она приподнялась, словно хотела окликнуть, но замерла. Её пальцы сжали переплёт так, что побелели костяшки.
— Барин ждёт, — прогаркал из-за калитки лысый слуга, тыча пальцем в сторону дома. — Не задерживай!
Кабинет графа утопал в зловещем полумраке. Тяжёлые шторы, расшитые серебряными волками, пожирали солнечный свет. Сам он сидел за столом, похожим на гробовище, – дубовая махина с резными когтями вместо ножек.
— Ну что, строитель? — Граф щёлкнул печатью по воску, оставляя кроваво-красный оттиск. — Беседку для Анны начнёшь завтра?
Я застыл у порога, не смея ступить на персидский ковёр, где драконы терзали собственные хвосты.
— Вольную обещали, ваша милость. После работы.
Он замер, словно услышал богохульство. Перо в его руке сломалось с тихим хрустом.
— И куда ты, дурень, подашься? — Граф поднялся, и его тень упёрлась в потолок. — В город? К цеховым? Там тебя сожрут заживо.
Из-за пазухи я вынул чертёж беседки и положил на край стола, рядом с договором о вольной.
— Здесь… — я проглотил комок, — здесь я уже умер.
Граф взял бумаги и с грустью взглянул на меня.
— Кто ж тебя так, Максим? — спросил он тише, чем обычно. Голос его, всегда звеневший от власти, теперь звучал как скрип старого дерева. — Кто тебе сердце-то продырявил, что бежишь, словно волк из капкана?
Я стиснул зубы. В горле запершило от лжи, которую нельзя было выговорить.
— Останься. — Граф толкнул ко мне лист с гербовой печатью. — Секретарём возьму. Бумаги считать, приказы писать – не хуже, чем балки тесать.
— Не могу, — выдохнул я, глядя на тень, тянувшуюся от его сапог по паркету. — Здесь… здесь мне не место.
Тень графа качнулась, упёрлась в потолок. Он посмотрел на чертёж беседки, выведенный моей дрожащей рукой в пьяном бреду.
— Обещал, значит… вольная твоя. — Он швырнул документ на стол, и печать отскочила, оставив кляксу на бумаге. — Но доделаешь всё. До свадьбы Анны.
Слова врезались под рёбра, словно осколки стекла. Свадьба. Я кивнул, не в силах вымолвить ни звука.
— Уйдёшь раньше — вернусь к тебе призраком, — граф усмехнулся, но в глазах затаилась печаль. — Ступай. Пока я не передумал.
Я вышел, сунув вольную за пазуху. В саду Анна сидела под клёном, но теперь книга лежала закрытой на коленях. Её пальцы нервно перебирали жемчужное ожерелье, а взгляд, остекленевший от скуки, внезапно оживился, когда я приблизился.
— Ваша милость, — поклонился я, останавливаясь на почтительном расстоянии. — Граф поручил беседку. Есть ли у вас пожелания к узорам?
Она приподняла подбородок, и солнечный луч скользнул по её шее, тонкой как стебель лилии.
— Вы тот самый мастер? — Голос звенел, как хрустальный колокольчик, но в нём слышался интерес. — Отец говорил, ваши руки творят чудеса.