— Чудеса — это святые, — я достал чертёж, стараясь не встретиться с её глазами. — А я просто…
— Резные аисты, — перебила она, внезапно вскочив. Шаль соскользнула с плеч, обнажив синяк под ключицей — след слишком тугого корсета. — Хочу, чтобы они держали в клювах звёзды. Как в легендах.
Я кивнул, отмечая на пергаменте. Её палец, тонкий и бледный, вдруг коснулся моей руки, указывая на эскиз:
— А здесь… можно добавить колокольчики? Чтобы ветер играл мелодию.
От её прикосновения кожа загорелась, будто обожжённая крапивой. Я отдернул руку, делая вид, что поправляю карандаш.
— Колокольчики съест ржавчина за год. Лучше деревянные флюгеры.
Она засмеялась — лёгкий, серебристый звук, словно рассыпались бусины.
— Вы странный. — Она сделала шаг ближе, и запах лаванды смешался с воском от её помады. — Не крестьянин, но и не дворянин. Откуда эти мысли о вечном?
В её глазах читался не праздный интерес, а жажда понять. Я сгрёб чертежи, чувствуя, как вольная жжёт грудь, словно раскалённая печать.
— Мысли рождаются от одиночества, ваша милость. Простите, мне надо…
— Анна, — вдруг сказала она, перекрывая мои слова. — Зовите Анна. Когда мы обсуждаем беседку.
Я поклонился, пятясь к калитке. Она стояла, обняв себя за плечи, а ветер трепал её юбки, обнажая узкие туфельки, забрызганные грязью. В этом жесте — гордая посадка головы и дрожь в пальцах — было что-то щемящее.
— Завтра принесу новые эскизы, — бросил я, уже поворачиваясь.
— С аистами? — крикнула она вдогонку.
— И с флюгерами, — не обернулся.
Её смех снова рассыпался за спиной, но теперь в нём слышалась не только лёгкость. Что-то глубинное, тёплое, как первый луч солнца после долгой зимы.
Глава 36. Флюгеры и ловцы звёзд
С рассветом я отправился в графский парк с топором и чертежами. Роса ещё серебрила траву, а воздух звенел от криков перелётных птиц. Анна ждала у старого дуба, одетая в простое платье без корсета — непривычно, почти по-крестьянски. Её волосы, собранные в косу, казались каштановым шёлком в лучах восходящего солнца.
— Вы опоздали, — сказала она, но в голосе не было упрёка. — Я тоже нарисовала свой эскиз беседки.
Она протянула лист бумаги, испещрённый детскими каракулями: аисты с крыльями из звёзд, флюгер в форме полумесяца, и… моё лицо, угадывающееся в узорах орнамента.
— Это не чертёж, — я сложил бумагу, пряча улыбку. — Это сказка.
— Сказки строятся дольше, чем беседки? — она подняла на меня глаза, и в них заплясали солнечные зайчики.
— Возможно, — ответил я, разворачивая свои чертежи. — Но результат стоит того. Я задумал не просто беседку, а укрытие от мирской суеты, место, где можно мечтать, — прокашлялся и добавил. — И строить свои собственные сказки.
Работа началась. Я рубил брёвна, она подносила инструменты. Её пальцы, никогда не знавшие грубости топорища, покрывались занозами, но она не жаловалась. К полудню каркас беседки уже напоминал скелет гигантской птицы, готовой взлететь.
— Знаете, Максим, почему я хочу видеть тут аистов? — спросила она внезапно, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони.
— Они возвращаются, — я вбил клин в паз, — даже если улетают за тридевять земель.
Анна смущенно улыбнулась, но глаза не опустила.
С того дня я начал измерять время не по этапам работы, а по её приходам. Специально выбирал кедр вместо сосны — твёрже, дольше обрабатывать. Рисовал сложные узоры на стропилах, хотя знал: под крышей их никто не увидит. Анна приносила в корзинке то пироги с вишней, то глиняный кувшин с мёдом — находила предлоги, будто случайно.
— Вам бы не помешало подкрепиться, — говорила она, расстилая на брёвнах вышитую салфетку. Её пальцы дрожали, когда наливала квас из медного кувшина, с гравировкой в виде драконов.
Я растягивал обед на час, объясняя: «Дубовая стружка требует перерыва». Она слушала, подперев щёку ладонью, а солнце плело в её волосах янтарные нити.
— А если сделать здесь арку? — однажды предложила Анна, водя ногтем по свежей доске. — Чтобы звёзды падали сквозь резные листья...
Пришлось переделывать опорные балки. Две недели ушли на то, чтобы вырезать виноградную лозу с тысячей ягод. По вечерам, когда парк погружался в сиреневые сумерки, она оставалась «проверить узоры». Мы сидели на строительных козлах, а между нами лежала коробка с гвоздями — хлипкая преграда.
— Ваш жених... — как-то начал я, зачищая сучок.
— Я его совершенно не знаю, — перебила Анна. — Папинька сам всё решил. Он считает это лучшая партия для меня.
Я замер с рубанком в руке, словно застигнутый врасплох. Вечерний воздух, пропитанный запахом свежей древесины и увядающих цветов, вдруг стал густым и тяжелым. Слова Анны повисли, между нами, как те самые ягоды на виноградной лозе – красивые, но недоступные.