Анна резко кашлянула, перебивая тишину:
— Папенька ждёт нас к столу. Прошу, Андрей Петрович…
Они ушли. Я стоял, пока тень жениха не растворилась в доме. Следы глины на пороге напоминали кровавые отпечатки.
Вечером в избе Алексей слушал меня, обхватив голову руками. Пахло квашеной капустой, дымом и безысходностью. На столе валялись кости селёдки, словно останки недоеденных надежд.
— Ты спятил, — прошипел Алексей, швыряя кость в стену. Та отскочила, оставив жирное пятно. — Графья меж собой дерутся — нам бы только щепки летели. Её жених — кровь с молоком, а ты… — он ткнул грязным пальцем в мою грудь, — ты ей даже платок подарить не можешь, законно!
Я опрокинул стопку крапивной водки. Ожог в горле не заглушил образ Андрея, целующего Анну в шею.
— А если он её убьёт? Видел его глаза? Так смотрят на оленя перед выстрелом. От Степана слышал, что в Петрополе его жена в монастырь сбежала… или в гроб?
Алексей хмыкнул, разламывая чёрствый хлеб:
— Слыхал. Марфа, кажись. Говорят, волки в лесу клобук её нашли… с пробитым черепом. — Он бросил краюху на стол. — Ты думаешь, он её бил?
— Хуже, — я вытер ладонь о брюки, смазывая кровь. — Он играет. Как кошка с мышью.
Марья, проходя мимо со связкой лука, бросила через плечо:
— А ты, умник, думал, графья лапками машут, когда режут кур? — Её голос был встревоженным. — Барышня теперь его игрушка. Смирись. Загубили девку, тьфу, черти.
Я встал, опрокинув скамью. В кармане жгла вольная, но теперь он знал — уйти значило предать её.
— Я не позволю, — прошипел я, выходя в ночь.
Алексей крикнул вдогонку:
— А кто ты, чтобы не позволять?
В дверях я столкнулся с Любавой. Порыв ветра, пахнущего дождём и прелой соломой, ворвался вслед за мной. Она поставила вёдра с парным молоком на землю так, что белые брызги упали. Прищурившись, будто разглядывала жука под сапогом, сказала:
— Барышня ищет. В картинной галерее. Говорит, рама сломалась на картине.
Картинная галерея тонула в полумраке. Свет из высоких окон падал полосами, как ножи, разрезая портреты на части. Анна стояла у изображения женщины в зелёном платье, её профиль сливался с картиной, будто она была его продолжением. Только когда я подошёл ближе, я заметил разницу: глаза смотрели не вдаль, а прямо в душу.
— Моя мама, — сказала Анна, не оборачиваясь. — Умерла при родах. Отец велел повитухе спасти сына, а не её. Но сына не было… только я.
Я шагнул к следующему портрету. Та же улыбка, те же каштановые волосы.
— Моя бабушка Мария, — сказала Анна, не оборачиваясь. — Дед забил насмерть после того, как она родила мою мать.
— В нашем роду все женщины — жертвы. Мы рождаемся, чтобы повторить их боль, — голос Анны дрожал, словно она читала заклинание. — Даже если рождается одна… — она обернулась, и в её глазах плескалось отчаяние, — она всё равно носит в себе вторую. Как эхо. Как проклятие. Мы — марионетки, танцующие под мелодию давней боли.
Я шёл вдоль стены, и портреты оживали хором теней: те же каштановые волосы, те же серые глаза. Пятнадцать женщин. Пятнадцать копий. Все умирали от насилия со стороны мужей.
То самое проклятие — девочки, обречённые повторять судьбу прародительницы. Пока душа не воссоединится с любимым. Но где этот любимый Алёны? Как разрушить проклятье?
За дверью гулко стукнули каблуки. Андрей вошёл, поправляя перстень с волками.
— Дорогая, — протянул он, и сладость в голосе напомнила мне запах гниющей груши. — Ты заблудилась среди своих двойников? — Его пальцы обвили талию Анны, впиваясь в ткань, будто в мягкое брюхо рыбы. — Плотнику пора осмотреть охотничий домик. Надеюсь, твой плотник надёжнее, чем предыдущий. Тот… исчез после ремонта. Надеюсь, вы не повторите его ошибок.
Анна вздрогнула, но кивнула. Перед тем как выйти, она бросила взгляд на портрет Алёны.
Я последовал за ним — на краю холста я разглядел едва заметные буквы: «Наши души будут искать друг друга сквозь время».
Пятнадцать пар глаз смотрели на меня, будто спрашивали: «Ты станешь тем, кто прервёт этот круг?».
Когда шаги затихли, я подошёл к окну. Дождь стучал по стёклам, а в кармане жгла вольная.
«Если я уйду, она станет ещё одной тенью на этих портретах».
— Не уйду, — прошептал я портрету Алёны. — Даже если мне придётся стать тенью.
В ответ где-то в глубине дома грохнула дверь, будто само проклятие смеялось над моими словами.
Глава 38. Отблески истины
Максим.
Беседка, окутанная утренним туманом, напоминала призрачный корабль, плывущий сквозь молочную дымку. Анна стояла у витражного окна, её силуэт таял в переливах стекла — синего, как зимнее небо, и алого, словно застывшие капли вина. Пальцы скользили по холодному стеклу, оставляя узоры из пара — спирали, похожие на тайные письмена. За её спиной послышался скрип гравия — я замер на пороге, дыхание затаив, будто боясь спугнуть мираж. Солнечный луч, пробившись сквозь витраж, упал на её волосы, превратив их в сияющую корону из сотен мерцающих нитей.