— Значит, погиб 16 октября… словно роковая печать. — Он глядел на меня, будто пытался разгадать ребус. — Ты и я… Нас словно вырвали из времени и бросили сюда, как два осколка одного снаряда. Не зря тут говорят — даты липнут к душам, как репьи.
Внезапно он хлопнул ладонью по столу, заставив меня подскочить на месте. Нервишки шалят, где-то в моём мире один невропатолог остался без клиента:
— Мы с тобой не первые, кто появился тут. И, видимо, не последние, — достал из-под стола потёртый блокнот. — Записи. Гипотезы. Время здесь… оно течёт иначе. Как река с обратным течением.
Он открыл страницу с набросками звёздного неба и цифр, похожих на координаты.
— Думал, сойду с ума, пока не спас мальчишку от лихорадки, — глаза его смягчились. — Теперь знаю: мы тут не зря.
Я ощущал себя ребёнком, который нашкодил, но вместо наказания получил шанс всё исправить. Грусть от мысли, что не вернусь, смешалась с странным облегчением.
— Мама… — прошептал я, глотая ком в горле. — Совсем одна… Слеза скатилась по щеке и упала мне на руку.
— Понимаю, — Алексей Николаевич положил руку мне на плечо. Тяжёлая, тёплая ладонь. — Но ты нужен здесь. Терентий с Сенькой три дня мой порог оббивают.
Алексей Николаевич отложил ложку, вытер губы рукавом и посмотрел на меня с едва заметной улыбкой:
— Сенька тебя в овин приволок. Боялся отцу сказать, но Терентий сам тебя нашёл.
Он кивнул на заиндевевшее окно, за которым кружились первые снежинки:
— Середина октября, а уже морозец. Ты три дня в горячке метался, как сознание потерял. Парнишка каждый час бегал — травы носил, снег на лбу менял. Говорил: «Не дам помереть, батька велел».
Я представил Сеньку, корявые варежки и сизый пар от его дыхания в холодном овине.
— А Терентий?
— Тот тоже подключился, — Алексей хмыкнул. — Сначала думал, ты беглый холоп. Но как Сенька сказал: «Он волхв!» — заинтересовался.
Он поднялся, достал с полки глиняный горшок, полный мутной жидкости:
— Вот, ихнее зелье. Крапива, кора дуба, шиповник. Сенька сам собирал. Терентий варил. Говорит, дед его так раны заживлял. Пил бы — не пил, а лил тебе в рот ложечкой. Бормотал: «Господи, пронеси чашу сию».
Алексей вдруг рассмеялся, коротко и хрипло:
— На второй день мальчонка тебе мёду принёс. Украл у соседского бортника ещё в августе. Терентий потом неделю от побоев отбивался.
Я потрогал холодный край горшка. Вязкая жидкость пахла мокрой листвой и дымом.
— Почему они…
— Почему спасали? — Алексей перебил, сев напротив. — Терентий старшего сына хоронил накануне. Тот на плотогонке утонул. А младшая, Ариша, сроду не ходила. Вот и решил, что тебя взамен выслали. А Сенька…- Он махнул рукой в сторону двора, где слышался визгливый смех мальчишки. — Тот просто верит, что добро возвращается, как мячик. Да и увидел в тебе старшего брата. С сестрой не поиграть, не́мощная она.
В дверь постучали. На пороге стоял Сенька, держа в руках замёрзшую ветку рябины.
— Для путника, — буркнул он, швырнув ягоды на стол. — От хвори. — Он вытащил из кармана деревянную фигурку, грубо вырезанную ножом.
— Тебе… от лихого глаза, — вкладывая мне в руку, пробормотал и убежал.
Я повертел деревяшку в руках. Грубые линии, но угадывался конь — или пёс?
— Спасибо, братишка, — пробормотал я ему в след. Первый подарок в этом мире. Неловкий, но щемяще и искренний.
Алексей Николаевич улыбнулся и взял одну ягоду, крутя её в пальцах:
— Три дня ты бредил. Про «машины», «телефоны». Сенька слушал, глаза по пятаку. Потом спрашивал: «Ангелы, што ль, на таких колесницах летают? Я б тоже прокатился!»
Он вдруг ткнул пальцем в мою грудь:
Я молчал. Где-то за стеной Терентий ругал Сеньку, что мешает лекарю Алексею. Сенька что-то бурчал в ответ. А за окном первый снег укутывал деревню, будто пытаясь скрыть нас от времени.
Тем временем Алексей Николаевич налил в миску густую похлёбку. Пахло луком, душистыми травами и чем-то неуловимо родным.
— Ешь. Силы понадобятся. Завтра начнём изучать мои записи, — он усмехнулся, и впервые его лицо выглядело почти молодым. — Может, и правда второй шанс — не просто так. Первое время поживёшь у меня или у Терентия в овине.
Я кивнул. "Пожить у него" — звучало как "остаться навсегда". Но возражать не стал. Холодный овин или изба с фотографиями фронтовика — выбор очевиден…
— Мать сердешная вряд ли впустит в дом, всё с дочерью всё возится. Пока не могу придумать, как вылечить. Ножка вывернута, как у куклы тряпичной. Терентий кости править умеет, но тут… будто сама судьба скривила. Может, в твоём веке знали средство? – он задумчиво почесал подбородок.