— Вы видели, как иней превращает паутину в кружево? — спросила она, не оборачиваясь. Голос дрожал, как тонкая струна, задетая ветром. — Кормилица говорила, что это письма из мира духов... Каждая нить — слово, которое они не успели сказать.
Я шагнул ближе, и наше дыхание смешалось в облачке пара — её запах, ванили и тёплого воска свечей, обвил моё сознание. Рука непроизвольно потянулась к пряди её волос, запутавшейся в кружевном воротничке.
— А я думал, это просто вода замерзает, — прошептал я, но голос сорвался, выдавая ложь. Всё в ней заставляло верить в чудеса — в то, как ресницы отбрасывали тени в форме полумесяцев на щёки, как пульс бился в ямочке у основания шеи.
Она обернулась, и в её глазах вспыхнуло что-то, похожее на упрёк, но смягчённое улыбкой, дрожавшей на губах, как бабочка на краю цветка:
— Вы всегда так... — губы дрогнули, и фраза затерялась в тишине, наполненной шёпотом их сердец.
Я протянул руку, медленно, будто преодолевая невидимую преграду. Подушечки пальцев едва коснулись её щеки — холодной, как фарфор, но мгновенно согревшейся под моим прикосновением. Она замерла, глаза расширились, отражая тысячи искр света от витражей. Моя ладонь дрогнула, соскользнув на резной подоконник, где наши мизинцы почти соприкоснулись, разделённые толщиной в лист бумаги.
— Иногда лучше верить в чудеса, — прошептал я, глядя на её отражение в стекле, где их фигуры сливались в единый силуэт, словно старинный дуэтный портрет.
Она повернула ладонь кверху, приглашая, не решаясь назвать. Я коснулся её руки — сначала тыльной стороной пальцев, скользя вдоль линии запястья, где под кожей бился частый, как трель соловья, пульс. Пальцы сплелись сами собой, будто корни столетних деревьев, ищущие друг друга в темноте.
— А если чудеса... болезненны? — она вдохнула резко, когда мой большой палец провёл по её ладони, повторив тайный узор из снов.
— Тогда это не чудо, — я притянул её руку к груди, туда, где сердце выбивало ритм тревожный и ликующий. — Это...
Из дома донёсся визг, резкий, как удар кинжалом. Мы отпрянули друг от друга, но нить между нашими пальцами не порвалась — тонкая, невидимая, сотканная из дрожи взглядов и тепла, что осталось на местах прикосновений. Где-то упал лёд с крыши, разбив тишину хрустальным звоном, а в воздухе ещё витало невысказанное «люблю», застрявшее меж губ, как последний лепесток розы на краю пропасти.
Марья.
Я шла по коридору, неся поднос с посудой от графа, когда услышала приглушённый стон. Звук шёл из кладовой — низкой комнаты с запахом плесени и солёных огурцов. Руки мои задрожали, заставив фарфоровые чашки звякнуть, будто предупреждая об опасности. Я знала этот звук. Неделю назад слышала его из-за двери спальни жениха графини, когда тот «обучал» горничную Катю «манерам». Та девушка потом исчезла — сказали, сбежала с солдатом. Но я видела, как Андрей вытирал руки в саду, будто счищая с пальцев что-то липкое.
— Господи, дай сил, — прошептала я, прижимая к груди образок святой Параскевы. Подошла к двери, где сквозь щель пробивался тусклый свет.
Андрей прижал Любаву к стене, его перстень с волками впился в её бледную шею, оставляя багровые полосы. Девушка, вся в муке от рассыпавшегося мешка, напоминала перепачканного в снегу зайчонка.
— Ты пахнешь сеном и глупостью, — прошипел он, целуя её висок с преувеличенным чавканьем. Голос его звучал как скрип несмазанных колёс телеги. — Как думаешь, графу понравится, если я попрошу тебя в приданое? Ты будешь моей... игрушкой для дождливых дней.
Любава зажмурилась, сдерживая рыдания. Её пальцы судорожно цеплялись за мешковину, оставляя дыры:
— Ваша милость, я... я не чиста... Меня уже...
— Тем лучше, — он лизнул её щёку, оставляя мокрую полосу. Слюна блестела на её коже, как слизь улитки. — Грязных кукол ломать веселее.
Я вжалась в стену, чувствуя, как поднос выскальзывает из потных ладоней. В ушах зазвучал голос матери: «Служанка должна быть тише воды». Но тут Любава вскрикнула — высоко, по-детски, как когда-то кричала её младшая сестрёнка, застигнутая волками в лесу.
Дверь распахнулась с треском, сорвав петли. Андрей обернулся, не выпуская Любаву. В глазах его горели жёлтые искры, как у лесного хищника.