— Барин, вас требует граф. Срочно, — голос мой прозвучал металлически ровно, хотя внутри всё переворачивалось. Я поставила поднос на бочку с огурцами. Рассол забулькал, словно смеясь над нелепостью сцены.
— Скажи, я занят... воспитанием, — бросил он мне, поправляя жабо, запачканное мукой. Рука всё ещё сжимала бедро Любавы, пальцы впивались в плоть сквозь юбку.
Я сделала шаг вперёд. За моей спиной в коридоре заскрипели половицы — будто тени предков толкали меня в спину.
— Письмо. Из Петрополя. С печатью суда, — всё также ровно произнесла я. Письмо... То самое, о котором шептались в людской. Судья Петропольский будто бы копался в делах Темноградских.
Андрей побледнел, как призрак. Оттолкнул Любаву так, что та шлёпнулась на мешки, подняв облако муки.
— Ты... — он шагнул ко мне, но я не отступила. Вдруг за моей спиной грохнула дверь — в коридор вошёл Алексей с охапкой дров.
Жених выругался, поправил камзол и выбежал, оставив за собой шлейф духов с нотками гнилых яблок.
Любава сидела на полу, дрожа всем телом. Мука в её волосах смешалась со слезами, образуя серую пасту. Я опустилась рядом, обняв её за плечи:
— Дыши, глупая. Дыши.
— Он... он сказал... что если расскажу...
— Молчи. — Я прижала её голову к своему переднику, пахнущему хлебом и безопасностью. — Ничего не было. Поняла? Ветер дверь захлопнул, ты испугалась.
Где-то наверху грохнул ставень. Мы обе вздрогнули. Я поднялась, вытирая руки о передник:
— Беги в людскую. Скажи, что граф велел чистить медяки.
Когда шаги Любавы затихли, я прислонилась к стене, сжимая дрожащие руки. «Господи, пронеси...»
Граф Дмитрий.
Мой кабинет пах воском и старыми страхами. Я сидел за столом, сжимая пергамент с сургучной печатью, но буквы расплывались перед глазами: «...Марфа Темноградская... смерть от удара тупым предметом... следы побоев...». Вино из бокала пролилось на ковёр, алая лужа поползла к портрету моей покойной жены. Её глаза, нарисованные поверх высохших слёз, сузились, будто осуждая мой выбор.
— Прости, Лиза... — прошептал я, вжимаясь в кресло. В ушах зазвучал крик двадцатилетней давности — тот самый, из комнаты, где повитуха ждала решения, а я не мог ответить. «Спасайте сына!» — ревел мой отец, старый граф, ломая костяшками дверную раму. «Но сына не было... только ты», — думал я, глядя на портрет Анны. Её детское платьице на картине казалось окровавленным в свете заката. «Я мог бы выбрать её, а не сына... Но тогда не было бы тебя, Аннушка».
Я встал, шатаясь, будто пьяный от боли. В зеркале отразился седой мужчина с лицом, изрезанным морщинами-шрамами. «Ты обрёк её на ту же судьбу», — шептало отражение.
Я позвонил в колокольчик так резко, что тот сорвался с цепочки и покатился по полу.
Андрей вошёл, поправляя кружевной манжет, будто готовился к дуэли, а не к разговору. Его трость с волчьим набалдашником глухо стучала по паркету.
— Вы звали, свёкор? — улыбка жениха напоминала оскал.
Я швырнул письмо на стол. Лист заскользил, как по льду, остановившись у перстня с волками:
— Объясни.
Андрей пробежал глазами текст, даже бровью не повёл:
— Слухи. Марфа упала с лестницы. Слуги подтвердят.
— Слуги? — я схватил его за воротник, впервые за годы позволив ярости вырваться наружу. Шёлк затрещал под пальцами. — Ты думаешь, я не знаю, как «исчезают» свидетели в твоём имении?
Жених отстранился с холодным смешком:
— Осторожнее, свёкор. Вы же сами подписали договор. Ваша дочь уже моя. — Он провёл языком по зубам, будто пробуя вкус угрозы. — Но, если хотите разорвать помолвку... Готовьтесь вернуть долги. С процентами.
Я сглотнул ком горечи. Вспомнил, как Анна в пять лет подарила мне первый букет одуванчиков: «Это твоя корона, папенька!». Тогда я поклялся защитить её от всего мира. Теперь мир стал мной самим.
— Уезжай. Сегодня же, — прохрипел я. — И если ты появишься здесь снова...
Андрей уже повернулся к двери:
— Не волнуйтесь. Через неделю вы и ваша дочь будете молиться, чтобы я вернулся.
Когда шаги затихли, я упал на колени перед портретом Лизы. В ящике стола лежала миниатюра — Анна в крестильном платье. Я прижал её к губам, чувствуя, как слёзы размывают акварель:
— Прости... Я всё исправлю.
Максим.
Я вошёл, оставляя следы опилок на ковре. Граф не поднял головы:
— Садись.