Мы молчали минуту. За окном метелица начинала кружить первые снежинки, как пепел сожжённых писем.
— Ты... как сын мне... — начал Дмитрий, вертя в руках перстень с фамильным гербом. — Скажи, что делать, если ошибка может погубить всё?
Я сжал подлокотники кресла. В горле стоял ком — слова Анны из беседки: «А если чудеса болезненны?».
— Исправить ошибку, — выдохнул я.
Граф встал, подошёл к окну. Где-то в саду мелькнуло белое платье — Анна кормила снегирей, смеясь тише колокольчика.
— Исправить? — Граф обернулся, в его глазах плескалось отчаяние. — Ты не знаешь, о чём говоришь, Максим. Это не сломанный механизм, который можно починить. Это… кровь. Одна ошибка, одно неверное решение, и всё, что я строил годами, рухнет в прах. Моя семья, мое имя, моя репутация — всё будет уничтожено.
— Я понимаю, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Но всегда есть выход. Даже из самой тёмной ночи можно найти дорогу к рассвету. Нужно только… взглянуть правде в глаза.
Граф тяжело опустился в кресло, закрыв лицо руками. Тишина снова воцарилась в кабинете, нарушаемая лишь завыванием ветра за окном.
— Стань моим секретарём. Помоги мне... спасти мою дочь, — голос Дмитрия дрогнул. — Ты мне как сын...о котором я мечтал.
Я закрыл глаза. Представил, как беру перо, подписываю бумаги, становлюсь частью этой системы лжи. А Анна в золотой клетке, как её мать, бабушка, прабабушка...
— Не могу, — прошептал я. Граф обернулся, лицо его стало вдруг старым. — Даже став секретарём... я не дотянусь до своей звезды.
Граф молчал, изучая меня взглядом, полным разочарования. Он видел мою нерешительность, мою борьбу с самим собой.
Граф медленно поднялся, тень от его фигуры легла на портрет Лизы, словно сама смерть протянула руку к воспоминаниям. Ветер сорвал ставень, и снежная пыль ворвалась в кабинет, закружившись в танце с пеплом из камина.
— Ты прав, — прошептал Дмитрий, глядя на миниатюру Анны, будто через неё говорил с призраком жены. — Звёзды... они для того и созданы, чтобы до них не дотянуться. Иначе мы бы сожгли себя дотла.
Он повернулся ко мне, и в его взгляде внезапно вспыхнуло что-то знакомое — то же упрямство, с каким Анна спорила о духах, плетущих инейные письмена.
Глава 39. Дорога к рассвету
Последние слова графа Дмитрия повисли в воздухе, словно хрупкие льдинки, готовые рассыпаться от малейшего дуновения. Он потянулся, желая коснуться моего плеча, как вдруг двери кабинета распахнулись, словно от взрыва. В проёме, задыхаясь, стоял гонец в помятом мундире Преображенского полка, лицо его горело багровым румянцем дальней дороги. Пыль дорог въелась в каждую складку его одеяния, а едкий запах конского пота, казалось, прожигал воздух, как серный дым. Дрожащие пальцы протягивали пергамент, запечатанный царской печатью – воск раскололся, словно само время в нетерпении рвалось открыть сокрытую тайну.
— Срочное послание от Его Величества! – Голос сорвался в хриплый шепот, словно он гнал коня без остановки от самого Петербурга.
Граф, не отрываясь, впился взглядом в пергамент с двуглавым орлом. Лицо его вмиг исказилось, пальцы судорожно сжали бумагу до побелевших костяшек, а на висках выступили крупные капли пота, похожие на застывшую ртуть.
— Пётр требует нас в Петербург. Меня, Анну… и тебя, Максим.
В кабинете воцарилась тишина, густая и давящая, как предгрозовая мгла. За окном сорока вдруг яростно захлопала крыльями, словно злорадствуя над нашим замешательством. Пергамент выпал из ослабевших пальцев графа и безвольно упал на стол, задев серебряный подсвечник. Пламя свечи затрепетало, отбрасывая на стены причудливые, когтистые тени.
— Петербург… — прошептал Дмитрий, словно пробуя слово на вкус. Оно оставило во рту привкус горечи, как полынь. — Зачем Петру понадобились мы все разом?
Я провел рукой по резной спинке кресла, чувствуя под пальцами шероховатую прохладу древесины. В голове, словно вспышка молнии, пронеслось: Андрей. Его волчий перстень, его ледяные угрозы в кладовой… Неужели он успел нашептать что-то Петру? Или сам император, подобно хитроумному пауку, сплёл коварную паутину, чтобы проверить лояльность старой знати?
— Кто мы такие, чтобы перечить воле императора, — произнес граф задумчиво, обратив свой взор к портрету Лизы. Её глаза сегодня казались особенно печальными, полными предчувствия беды. — Будем собираться в дорогу.
Я закусил губу, сдерживая рвущийся с языка вопрос: «А если это ловушка?». Вместо этого лишь кивнул:
— Если меня тоже зовут ко двору, значит, я должен преподнести дар?
Дмитрий резко повернулся, и в его взгляде промелькнула искра, похожая на робкую надежду: