Я же в это время срывал злость на кузнеце, чья наковальня гремела, словно похоронный колокол:
— За такие деньги вы могли бы подковать самого Зевсова коня!
Монеты, брошенные мной на грязный прилавок, подпрыгнули, издав глухой звон. Граф наблюдал за мной из тёмного угла, надменно поправляя кружевное жабо, и я видел — он уважал эту ярость. Уважал и ненавидел одновременно, как ненавидел всё, что не вписывалось в его мир позолоты, чинов и титулов.
День пятый.
Ветер, острый как отточенное лезвие, вырвал из её прически шпильку. Я поймал её на лету — крошечную, с янтарём, тёплую, словно её нежную кожу. В застывшей капле смолы таилась тысячелетняя тайна, но для меня сейчас было важнее то, что эта вещица хранила тепло её шелковистых волос.
— Берегите её, — прошептал я, возвращая ей шпильку.
Она, конечно, не знала, что я говорю не только о шпильке. Не знала, что в моём кармане уже бережно хранится обломок её гребня, найденный в карете, — первый трофей в коллекции безумца.
День шестой.
Петербург. Особняк Петра, словно огромный кинжал, вонзился в свинцовое небо. Колонны, выточенные из серого гранита, напоминали зловещие орудийные стволы, а двуглавый орёл на фронтоне взирал на меня свысока, словно решая, стоит ли раздавить меня своими когтями.
– Граф Дмитрий Владимирович и графиня Анна – в восточные покои. А вы… – он окинул меня презрительным взглядом, указав на конюшню, но я уже не слышал его слов – лишь отчаянный крик Анны:
— Нет! Она рванулась было ко мне, но граф властно удержал её. Его пальцы впились в её нежную руку, словно тиски, оставляя предательские белые отпечатки на коже.
— Камни могут сломать тело, но не душу, — сказал я ей одними глазами, глядя на неё так, словно это был мой последний взгляд.
Я надеялся, что она сможет прочитать в моих зрачках чертежи будущего бунта. Когда она поднималась по ступеням лестницы, на её кружевной воротник упала предательская слеза, и я поймал себя на безумной мысли, что хочу собрать эту слезу в крошечную колбу, как драгоценный реактив.
Осколок гребня в моём кармане болезненно впился в ладонь, смешав кровь с молчаливым обещанием: Я обязательно вернусь к тебе. Даже если для этого мне придётся разобрать на винтики всю эту проклятую империю.
P.S.
Ночью граф что-то усердно писал в письме Петру. Я видел свет, льющийся из его окна, — жёлтый и колкий, словно гнойный нарыв. Пусть строит свои козни. У меня есть шестерёнки, выточенные из самой ненависти, чертежи, пропитанные её неповторимым запахом, и осколок гребня, который жжёт мой карман, напоминая о том, что даже в самом прочном механизме всегда найдётся своё слабое звено.
А ещё — её взгляд, полный надежды, когда она повторила за мной: «Вы… как огонь».
Ведь огонь не только сжигает дотла. Он плавит металл, чтобы ковать из него нечто совершенно новое. И я точно знаю: чтобы переплавить цепи этого прогнившего мира, порой просто необходимо сжечь себя дотла.
Глава 41. Зеркала и шестерни
Второй день в Петербурге забрезжил лошадиным дыханием и запахом свежего сена. Я возился в стойлах, отгоняя тревожные мысли о подарках: вот эта деталь — с ноготь, та — с грецкий орех, а вон та, филигранная, позолоченная, должна связать их в единое целое, чтобы…
Под подкладкой куртки, словно притаившаяся змея, лежал он — теодолит из далёкого 2326 года, выуженный из объятий болотной аномалии перед самым отъездом к Петру. Его корпус, сотканный из адаптивных наноматериалов, пульсировал жизнью, готовый самовосстановиться, изменить форму, обретая устойчивость даже в невесомости, и поглотить любую вибрацию. Он умел прозревать толщу земли, обнажая взору подземные реки и сокрытые клады, и вычерчивал в воздухе голографические карты, от которых разум пьянел, теряя ориентацию. Что, если император узрит в этом дьявольское колдовство? Или, что ещё хуже, поинтересуется, откуда у заурядного механика такие невиданные диковины?
— Механик? — Голос стражника, грубый, как скрип телеги, вырвал меня из плена раздумий. Два солдата в лазурных мундирах заполнили дверной проём. — Ошибочка вышла. Вам в гостевые покои.
Ни тени извинений. Лишь короткий приказ.
Гостевые покои оказались просторным залом, где потолок терялся где-то в трёх человеческих ростах над головой. Напротив входа — зеркало в раме из эбенового дерева, столь необъятное, что я видел в нём не одно, а сразу три своих отражения: механик, перепачканный грязью и соломой; механик, растерянный и испуганный; и механик, облачённый в новый камзол цвета бордо, источавший аромат крахмала и чужой, непривычной роскоши. К одежде прилагалась лаконичная записка: «Чистый вид — залог милости императора».