Я коснулся рукава. Ткань зашелестела, словно крылья ночной бабочки. Теодолит жёг бок сквозь ткань, словно раскалённый уголь.
— Максим?
Голос Анны обжёг слух, заставив меня обернуться столь резко, что в шее хрустнуло. Она стояла на пороге, сотканная из лунного света и серебряных нитей платья.
— Вы… — она прикрыла рот ладонью, не в силах сдержать смех. — Вы выглядите, как настоящий французский маркиз.
— А вы — как та самая свеча, что рассеивает тьму, — выпалил я, и тут же пожалел о своей дерзости. Но она лишь улыбнулась.
— Отец на аудиенции у Петра. Говорит, император весь день в кузнице, выковывает какую-то новую реформу.
Мы плели кружева пустых разговоров: о том, что вчерашний суп был непомерно солёным, как предательски скрипят половицы в коридоре, как пахнет Петербург — морозным ветром и дымом из печных труб. Я задержал её руку в своей чуть дольше, чем позволяла пристойность, но она не одёрнула её.
— Что это у вас? — Она указала на подозрительную выпуклость в кармане моего камзола.
— Инструмент… для измерений, — пробормотал я, инстинктивно пятясь назад, но было слишком поздно.
Теодолит, словно живое существо, вдруг ожил, издав тихое жужжание и спроецировав в воздух голограмму зала с мерцающими зелёными линиями, отмечающими каждую трещину в стенах. Анна ахнула, поражённая увиденным:
— Это магия?
— Наука! — выпалил я, судорожно пытаясь выключить устройство, сжимая пальцами кнопки. — Просто… очень продвинутая.
— Как у Архимеда? — В её глазах плясали лукавые огоньки.
— Да, — солгал я, чувствуя, как краска стыда заливает лицо. — Он помогает строить города.
Граф застал нас у камина, в тот момент, когда я пытался показать Анне, как тень от вилки на стене может изобразить профиль Петра.
— Ужинать, — бросил он, но в его голосе я уловил едва заметную нотку… одобрения?
Стол, словно скатерть-самобранка, ломился от изысканных блюд, но граф ел с механической отстранённостью автомата: отрезал кусок, жевал, глотал. Ни вкуса, ни удовольствия.
— Завтра бал, — объявил он, резко стукнув ножом о хрустальный бокал. — Пётр объявит нечто важное.
— Ваше сиятельство, а подарок… — робко начал я.
— Готов? — Он вперил в меня взгляд, пронизывающий насквозь, словно пытался прочитать мои мысли, увидеть чертежи сквозь черепную коробку.
— Механический орёл. Взмах крыльев запускает шестерёнки, которые...
— Достаточно, — оборвал меня граф, резко поднимаясь из-за стола. — Завтра всё решится.
Он покинул комнату, оставив после себя лишь терпкий аромат дорогого вина и густое облако недосказанности.
Провожая Анну до её покоев, я следовал так близко, что наши тени, танцуя на стенах, сплетались в единый, причудливый силуэт. Внезапно, словно пробудившись от дремы, теодолит в моём кармане ожил. Стена вспыхнула призрачным светом, являя голографическую проекцию Петербурга – трехмерную карту, где каждая улица, каждый дом дышали потенциалом: здесь – возвести, там – разрушить. Анна замерла, её лицо – маска изумления и благоговения. В груди моей разлился ледяной ужас. Я отчаянно пытался усмирить взбесившееся устройство, но оно, словно одержимое, продолжало выплескивать тайны: подземные реки, скрытые в утробе города, руины древних храмов, погребенные в толще грунта.
— Это… наш город? — прошептала Анна, словно боясь нарушить хрупкое волшебство, коснувшись рукой мерцающей голограммы.
— Наш, — выдохнул я, стиснув зубы и отчаянно нащупывая скрытые кнопки.
Наконец, с тихим шипением, устройство умолкло, оставив в воздухе тонкий, обжигающий запах озона. Анна смотрела на меня с тревогой в глазах, в которых плескалось недоверие и страх.
— Ты боишься, что Пётр воспримет это, как колдовство?
Ее вопрос повис в воздухе, подобно тому самому озону, обжигая своей очевидностью. В голове заметались мысли, одна безумнее другой. Как объяснить ей, что это не колдовство, а плод кропотливых трудов, сплав науки и инженерной мысли, направленный на благо города? Но как доказать это той, кто воспитан в мире, где чудеса соседствуют с суевериями?
— Боюсь не Петра, — ответил я, стараясь говорить как можно спокойнее, — а того, что эти знания могут попасть не в те руки. Петербург — город тайн, Анна. И некоторые из них лучше оставить погребенными.