— Вам здесь нравится? — спросил я, нарушив тишину.
— Здесь красиво, но… неестественно, — ответила она, не отрывая взгляда от сада. — Слишком много притворства.
Когда в зал вошел Петр, все замерли, как по команде. Он направился прямо к нам с Анной, его глаза сияли хитрее, чем все люстры вместе взятые.
— Механик! — прогремел он, привлекая всеобщее внимание. — Вернее, граф Максим Петрович Соколов! За твои дары — дарую тебе титул и земли под Петербургом! Строй свою мастерскую, плоди изобретения!
"Граф Максим Петрович Соколов!" - прозвучало так неожиданно, что я сначала оглянулся, ища, кому это предназначается.
По залу пронесся вздох изумления. Анна вскрикнула и крепче сжала мою руку. Граф Дмитрий кивнул с невозмутимым видом, будто так и было задумано.
А затем Петр повернулся к графу Дмитрию:
— Кстати, Волконский. Твой зять, Темноградский, теперь в тюрьме. Убийство его первой жены раскрыто. Помолвка с твоей дочерью расторгнута.
Слово "убийство" повисло в воздухе, как запах пороха после залпа. Анна резко вдохнула — так глубоко, что корсет затрещал. Её пальцы вцепились в мой рукав, будто в штормовой поручень. Граф Дмитрий лишь криво усмехнулся:
— Я знал, что этот подлец долго не протянет.
— Значит, я... свободна? — прошептала она, и в глазах ее вспыхнула такая радость, что мне захотелось подхватить ее на руки прямо перед всем двором.
Петр хлопнул меня по плечу:
— Ну, граф Соколов, теперь ты можешь жениться на ком захочешь!
Оркестр грянул веселый марш, Анна сквозь слезы улыбалась.
— А теперь — музыка! — крикнул Петр, и оркестр заиграл так громко, что, казалось, дрожали люстры.
Я обнял Анну, кружась с ней в танце.
— Кажется, — прошептал я, легонько касаясь ее мочки уха, — нам есть что обсудить.
Позже, когда Петр, уже изрядно захмелевший, схватил меня в охапку, он прошептал мне на ухо:
— Ты принес мне будущее, мальчик. Теперь смотри — не подведи его.
Анна целовала меня в щеку под ликующие аплодисменты гостей, и я понял: где-то в далеком 2326 году кто-то явно перевернул песочные часы… в нужную сторону.
Глава 44. Утро, изменившее всё.
Утро полоснуло по нервам ледяным клинком. Шкатулку я стискивал до боли в костяшках, словно в ней хранился не просто подарок, а хрупкая надежда на счастье. Витиеватый узор на крышке уже отпечатался багряным клеймом на вспотевшей ладони. Внутри, в бархатной колыбели, покоилось кольцо – не просто золото, а алхимический сплав наших душ: в его сердце я навеки заточил крохотную шестерёнку от старенького механизма. Ту самую, что Анна когда-то, с озорным блеском в глазах, подобрала в моей мастерской, дразня: «Сокровище выронил, инженер?»
Сердце билось набатом, казалось, его гул доносится даже сквозь массив дубовых дверей. Ладони скользили, предательская влага грозила выронить шкатулку. Я вцепился в неё, чувствуя, как острые края впиваются в кожу, словно напоминая о цене, которую я готов заплатить. "Что, если он скажет нет? Что, если весь этот бал, улыбки Анны, её лучистые взгляды – лишь игра для них, а для меня – бездонная пропасть?"
Живот скрутило ледяной хваткой. Я жадно глотнул воздух, тщетно пытаясь унять дрожь в коленях. В горле застрял ком, тяжелый и горький, как проглоченный кусок свинца.
— Входи, Максим, — голос графа, властный и не терпящий возражений, прозвучал из-за двери, и я вздрогнул, словно пойманный на месте преступления.
Шаг вперед. Еще один. Ноги словно налились чугуном, отказываясь повиноваться.
Кабинет поглотил меня своим надменным величием. Высокие потолки, увешанные портретами чопорных предков графа, давили грузом веков. В полумраке, едва пробивающемся сквозь тяжелые, расшитые золотом гардины, зловеще поблескивали корешки старинных фолиантов. Граф восседал у окна, купаясь в холодном утреннем свете. На столе – две рюмки и графин с тягучей жидкостью, цветом напоминающей застоявшуюся воду в болотистой заводи. Его тонкие пальцы, украшенные перстнями с геральдическими лилиями, сжимали гранёное стекло.
Граф протянул рюмку. Его глаза, обычно холодные и оценивающие, сейчас казались… усталыми? Нет, скорее, смирившимися с неизбежным.
— Ваше сиятельство, я…
— Просишь руки Анны? — он криво усмехнулся, плеская в рюмки. Жидкость булькнула, источая горький аромат дыма и полыни. — Да я вчера велел попу готовить венчальные свечи.
Время замерло. В ушах зазвенело от оглушительной тишины. Он согласен. Без обиняков. Без унизительных условий. От неожиданности я машинально потянулся к рюмке и опрокинул её в горло. Жидкость обожгла нутро, словно расплавленное стекло, и я закашлялся, чувствуя, как слёзы жгучей пеленой застилают глаза.