— Спасибо, ваше си…
— Отец.
Одно слово – и мир перевернулся с грохотом сорвавшейся с цепи лавины. В груди что-то болезненно ёкнуло, как шестерёнка, наконец-то вставшая на своё место. Я ошарашенно уставился на него, силясь понять, не послышалось ли мне. Но граф (нет, отец?) уже наливал себе еще, избегая моего взгляда, словно смущённый собственной мимолетной слабостью.
— Теперь ты мой сын. Хоть и с причудами.
Голос его дрогнул на последнем слове, и я вдруг осознал – он тоже волнуется. Этот человек, чьего взгляда трепетали генералы, сейчас прятал уязвимость за маской суровой надменности.
Я потерял дар речи. Лишь склонился в низком поклоне, как сын перед отцом, чувствуя, как жар стыда и смущения заливает щеки. В глазах стояла предательская влага, но я стиснул зубы. Не сейчас. Не перед ним.
Граф хмыкнул и вдруг поднялся, обхватив моё плечо тяжелой ладонью:
— Выпьем за новую жизнь, Соколов.
Его рука была тёплой и сильной, как крыло орла. И в тот момент я понял – это не благословение. Это признание.
Я прикрыл за собой массивные дубовые двери и замер в полумраке коридора, прислонившись спиной к холодной каменной стене. Ладонь, все еще судорожно сжимающая шкатулку, мелко дрожала.
"Отец. Он назвал меня сыном."
Мысли роились в голове, словно оборванные шестерни в разобранном механизме. Еще час назад я был всего лишь механиком, чужаком в этом пропитанном золотом и предрассудками доме. А теперь… Теперь у меня есть семья. Настоящая.
"Боже, как же мне теперь не подвести его?"
Я медленно пошел по коридору, не замечая, как мои пальцы сами собой раскрывают шкатулку, нежно касаются кольца.
"Анна… Она станет моей женой. Настоящей женой, не несбыточной мечтой, не украдкой перешёптываемой надеждой в темноте. И у нас будет дом – наш дом. И люди – мои люди теперь."
В груди что-то болезненно сжалось.
"А если я не справлюсь? Если все увидят, что граф ошибся? Что его новоиспеченный сын – всего лишь мастеровой с загрубевшими руками и вечно испачканной машинным маслом рубахой?"
Я остановился перед старинным зеркалом в простенке. В тусклом отражении смотрел на меня бледный молодой человек в дорогом камзоле, который все еще казался на нём чужим и нелепым.
"Но он выбрал меня. Она выбрала меня. Значит, во мне есть что-то… Что-то стоящее."
Я глубоко вдохнул, расправил плечи. Шкатулка закрылась с тихим щелчком, словно ставя точку в прошлом.
"Значит, я буду достоин. Научусь. Стану тем, кого они уже видят во мне. Даже если для этого придётся перекроить себя, как переплавляют бракованную деталь в идеально новую."
И с этой мыслью, одновременно пугающей и окрыляющей, я шагнул навстречу своей новой жизни – уже не Максим-механик, а Максим Соколов.
Она узнала раньше, чем я успел открыть рот. Видимо, слуги уже разнесли весть по дворцу – в доме императора стены имели уши, а двери – глаза.
Дверь в мою комнату распахнулась с таким треском, что со стола опрокинулся поднос с недопитым чаем. Фарфор разлетелся на осколки, но Анна даже не взглянула на них. Она бросилась мне на шею, и её дыхание, жаркое и сбивчивое, опалило кожу.
— Правда? Это правда?
Я подхватил её на руки – она была легче, чем рулоны чертежей в моём портфеле, – и закружил в вихре объятий. Комната поплыла перед глазами, смешавшись с её смехом, звонким и чистым, как колокольчики на зимней тройке.
— Будешь женой механика. Графиней Соколовой.
— Буду женой тебе, — она прижалась ладонью к моей щеке. — Даже если бы ты остался без титула, без земель…
— Тогда я бы придумал, как сделать твою жизнь еще лучше.
— Моя жизнь и так прекрасна, — рассмеялась она, нежно целуя меня в подбородок.
Отпросившись у императора осмотреть свои владения, он вручил мне теодолит, словно давая инструмент для созидания нового мира.
«Чтобы дом твой показывал всю мощь России» - напутствовал Петр.
«Имение» оказалось заброшенным клочком болотистой земли с усадьбой, похожей на покосившийся гнилой зуб. Крестьяне, выстроившиеся у ворот, смотрели на меня с настороженной опаской – на чужака, да ещё и с «дьявольскими штуками».
Я запустил теодолит. Голограмма, сине-зелёная, как болотный огонь, зловеще развернулась над грязью, словно призрачное видение будущего.
— Здесь, — ткнул я пальцем в пустоту, — будет фонтан, бьющий в самое небо. Тут – просторная мастерская со стеклянной крышей, залитая светом. А здесь… — голос дрогнул от волнения, — детские комнаты, наполненные смехом.