В толпе прошелестело тревожное: «Колдун…». Но когда я велел выдать новые топоры и удвоить пайки, испуг сменился робким гулом надежды. Один старик, сгорбленный, как сухое дерево, вдруг рухнул на колени в грязь:
— Ваше сиятельство… мы уж думали, новые господа нас со свету сживут, в трясину сгонят…
Я поднял его, ощущая под пальцами хрупкие кости, острые, как голод.
— Здесь будет сад, полный цветов и плодов. И школа, где дети будут учиться. И… — я представил Анну, — место, где мы останемся навсегда, где наш род пустит корни.
Имение стало моей мастерской, моей лабораторией жизни. Дни напролёт я пропадал в грязи, засучив рукава, копаясь в чертежах, споря с упрямыми крестьянами. Теодолит, драгоценный подарок императора, стал моим компасом в этом хаосе, моей путеводной звездой. Я учил их читать сложные чертежи, видеть будущее в сине-зелёных голограммах, доверять разуму и новым технологиям. Они смотрели на меня сперва с недоверием и опаской, потом с любопытством и растущим интересом, а вскоре и с тихой гордостью за общее дело.
Анна приезжала на несколько дней, срываясь из дворца, словно птица, вырвавшаяся из золотой клетки, чтобы вдохнуть свежий воздух свободы и увидеть, как растёт наше общее будущее. Она ходила по покосившейся усадьбе, вдыхая запах сырой земли и свежего дерева, нежно гладила шершавые, помнящие крепостное право стены. В её лучистых глазах я видел безграничную поддержку и непоколебимую веру в то, что у нас всё получится.
Первый фонтан заработал весной, окатив брызгами ликующих, изумлённых крестьян, словно смывая с них вековую печать рабства. Мастерская со стеклянной крышей наполнилась солнечным светом и гулом новых машин, рождающих будущее. И вскоре пришло время свадьбы, словно завершающей первый этап большого пути.
Эпилог
Пока Максим пропадал на стройке, превращая унылые болота в предвестие цветущих садов, Анна жила в трепетном ожидании свадьбы. Сама выбирала узоры для кружев, точно такие, какие видела в грезах, где она, ослепительная, шла к алтарю в платье, словно сотканном из лунного жемчуга.
— Вы уверены, что хотите именно эти? — с сомнением спрашивала портниха, изучая эскиз.
— Они словно эхо прошлого, — отвечала Анна, сама не понимая, откуда в ней это ощущение.
Она мечтала о фейерверке, не просто об огнях, а о диковинных механических звездах, что расцветут в полночном небе. Максим, узнав об этом, лишь усмехнулся:
— Ты превращаешь нашу свадьбу в диво инженерной мысли!
— Нет, — возразила она, — в чудо любви, воплощенное в металле и искрах.
День свадьбы расцвел.
Утро омылось золотым светом, щедро залившим усадьбу. Фонтаны взметнулись ввысь в синхронном танце, стеклянные галереи искрились, словно усыпанные бриллиантами, а крестьяне, теперь вольные арендаторы, устилали дорожки живыми цветами, сплетая ковры из ароматов.
Гости прибывали один за другим:
- Граф Дмитрий в парадном мундире, с нескрываемой гордостью поглядывавший на зятя.
- Знатные дворяне, перешептывавшиеся за спинами: "Он ведь вчера еще с топором в руках щеголял!"
И вдруг — трубный глас рогов разорвал тишину. В ворота триумфально въехала царская карета.
Из нее вышел сам Петр I — без вычурного парика, в добротном, но простом кафтане. Его собственные коротко стриженые волосы и взгляд, острый, как штык, заставили даже графа Дмитрия вытянуться в струнку, будто на смотре. Толпа замерла в изумлении.
— Не ждали, а? — громогласно расхохотался царь, направляясь к молодым. — Ну что, механик, принимаешь парад? — прогремел император, хлопая меня по плечу с такой силой, что я едва устоял. Его пальцы, отмеченные следами ожогов от литейных работ, сжали мою ладонь крепче кузнечных клещей.
Анна присела в реверансе, но Петр грубовато приподнял её за подбородок:
— Не прячь глаза, Соколова. Вижу, выбрала не титул — человека. Умница!
Затем, к всеобщему изумлению, он снял с себя орденскую цепь и накинул её мне на шею:
— Это тебе не за чины — за то, что болота в сады обращаешь. Таких Россия-матушка требует!
Гости ахнули. Орден Андрея Первозванного — высшая награда империи — теперь украшал грудь бывшего механика.
Свадьба загудела, как растревоженный улей. Петр, отбросив в сторону чопорных дворян, вольготно уселся во главе стола и принялся с аппетитом уплетать пироги, не брезгуя простыми крестьянскими яствами. Он травил анекдоты, хохотал во все горло и щедро подливал себе и окружающим медовуху. Знатные гости, привыкшие к изысканным приемам, чувствовали себя неловко, но робели перед неукротимой царской харизмой.