***
Борбас устало облокотился на прутья деревянной решётки. Клетка, в которую их посадили, была установлена прямо на телеге, умело замаскированной на противоположном берегу реки. После незамысловатой переправы, в ходе которой их, как брёвна связанных по рукам и ногам побросали на плоты и заставили добрых четверть часа дышать сырой древесиной, пленников развязали и затолкали в клетку.
Дворф догадывался, что река, которую они пересекли, называется Фарией. По её берегам проходила граница Кармеола и Фардарского княжества, это значит, что их уже вывезли за пределы королевства и на помощь рассчитывать не стоит. Скорее всего их повезут какой-нибудь заброшенной дорогой на восток в Эрвель - древний оплот работорговцев или на юг в Ярнборийские горы - ведь достаточно пересечь Великую реку Тальбадар и они окажутся на землях воинственных варваров, которым вполне могут пригодится рабы из цивилизованных королевств, а если даже и не пригодятся, то те с удовольствием пропустят караван работорговцев к морю, где их посадят на корабль и увезут на острова, ужасными историями о которых пугают на ночь детей на равных с рассказами о вампирах. Что ж, на юге Борбас ещё не бывал, так что во всём можно найти и положительные стороны.
Деревянные прутья клетки были довольно прочными - дворф уже испытал на них свою силу, в ярости пытаясь вырваться и лишь вызывая издевательские смешки работорговцев. А в том, что эти разбойники торговали людьми, Борбас уже не сомневался. Главарь грубо выругался на здоровяка за убийство того крестьянина, который ранил его кинжалом. Из его слов дворф понял, что прикончив охотника, они потеряли деньги. Кроме того, вожак шайки не одобрил и убийство собак, за которых по его словам тоже можно было выручить кое-какие барыши. С другой стороны собаки своим лаем могли выдать их пограничному патрулю или кому-нибудь из подданных Фардарского князя, поэтому за животных здоровяку досталось несильно. А вот за крестьянина ему пришлось выдержать несколько увесистых ударов и стерпеть плевок от главаря банды. Главарём оказался тот разбойник с кошачьей походкой, вооружённый кистенём, который первым набросился на Фока. Здоровяк явно боялся его, несмотря на то, что был на голову выше и добрую на треть сажень шире в плечах. Он оправдывался и лебезил, не скрывая своего подхалимства, к которому вожак, к слову сказать, относился как к должному. Однако в Борбасе, хорошо помнившего его уродливую насмехающуюся гримасу, склонившуюся над умирающим охотником, поведение здоровяка пробудило такую ярость и ненависть, скрыть которую он был уже не в состоянии. Дворф рычал, бросался на прутья клетки, громко и грязно ругался в адрес убийцы, но добился лишь кривых ухмылок на лицах разбойников.
Другие охотники, сидевшие с ним в клетке, были полностью деморализованы. Фока, прежде чем связать, хорошенько избили и сейчас парень был весь в синяках и кровоподтёках. Он молча сидел в углу клетки и иногда лишь легонько постанывал от отчаяния и боли. Хок, игнорируя всех остальных, пытался помочь брату или успокоить его. А охотник, провисевший весь бой в петле вниз головой, судя по всему, решил, что вина за их положение висит целиком на нём, так как он был самым старшим и опытным из крестьян и самым первым попал в ловушку. Кроме того, это с его собаками так безжалостно разделался здоровяк.
Разбойники двинулись в путь сразу после переправы, однако спустя всего пару лиг остановились в небольших зарослях кустарника, вроде того, где произошла столь трагическая встреча с ними. Телегу с клеткой, в которой сидели пленники, тащила тощая кобыла - груз для неё явно был в тягость и животному требовался частый отдых. Впрочем, к этому времени солнце уже почти скрылось за горизонтом и Борбас понял, что работорговцы собираются остановиться здесь на ночлег.
Дфорф не ошибся. Вскоре разбойники заявили ему, что собираются спать, и что если он будет мешать им своей руганью или снова начнёт бить по прутьям клетки, то здоровяку позволят 'пощекотать' его. В наказание за 'испорченный товар' именно убийце предстояло дежурить большую часть ночи. Так решил вожак, и никто не осмелился ему перечить.
Борбас, будучи дворфом, мог спать в любых условиях - в домашней тёплой кровати или в лесу, положив голову на бревно - ему было всё одно. Он умел уснуть под проливным дождём или на столе в полной людей таверне. А будить его всякий раз было непросто и весьма травмоопасно. Однако сейчас дворф не смог бы уснуть при всём желании. Накопившиеся в его сердце ярость и ненависть не давали покоя. А бессилие пленника, закрытого в прочной клетке добивало в нём остатки здравомыслия. Дворф бы напал на разбойников с голыми руками, дотянись он до них через решётку. Но те предусмотрительно расположились чуть в стороне в пяти-шести шагах от телеги, не теряя при этом пленников из виду. Костёр, разумеется, разводить не стали, чтобы не выдавать в ночи своё присутствие. Три разбойника наспех поужинали и, не снимая с себя доспехов, завернулись в одеяла и вскоре захрапели. Здоровяк прислонился спиной к стволу единственного в зарослях дерева и не спускал с пленников глаз, иногда демонстративно поигрывая булавой и многозначительно улыбаясь дворфу.
Вскоре солнце исчезло совсем, и на землю опустилась тьма. В темноте дворф видел чуть лучше людей. Глаза его расы обычно привычны к тусклому освещению горных пещер, служащих им домом. Пользуясь этим небольшим преимуществом Борбас начала внимательно изучать свою импровизированную темницу, стараясь не сильно привлекать внимание здоровяка. Он тщательно обшарил каждый прут, отделяющий его от свободы, несколько раз прошёлся ладонями по всему полу телеги. И лишь до потолка он не смог дотянуться в силу своего небольшого роста.
Однако усилия дворфа не пропали даром. Доски, из которых был сколочен пол телеги, были широкие и достаточно прочные. Они крепились к каркасу толстыми железными гвоздями, и вырвать или сломать их было невозможно. Почти. В самом углу клетки одна из половых досок слегка подгнила сразу с двух сторон, и дворф понял, что, скорее всего, сможет выломать её, если появиться такая необходимость. Что это даст он пока не знал - в образовавшуюся дырку всё равно не пролезет ни дворф, ни человек. Но быть может он сможет вытащить из прогнившего дерева пару острых гвоздей...
Внимательно изучив жерди, из которых была сколочена клетка, Борбас заметил, что не все они одинакового размера. Одни были потолще, другие потоньше и сделаны все из разных деревьев. Очевидно, что клетку сколотили наспех и явно непрофессиональные плотники. Дубовые прутья были не по зубам дворфу, а вот над берёзовыми и ольховыми, особенно в тех местах, где потоньше, можно было поработать. Вот только проделать это бесшумно было невозможно. А потому Борбас продолжал бездействовать, дожидаясь более глубокой ночи. Он уже решил, что до утра непременно что-нибудь предпримет, сколь бы ужасные последствия это не вызвало. Дворф готов был погибнуть сам, а быть может даже, пожертвовать кем-то из своих соратников, лишь бы отомстить ненавистным разбойникам и не попасть в рабство. Гнев, овладевший им был безмерен и не щадил ни окружающих, ни его самого. В таком состоянии Борбас был полностью предан фатализму и, если ему суждено было погибнуть, то он принял бы свою участь как должное.
Дворф не знал, сколько прошло с тех пор, как на землю опустилась ночь, и на смену багровому вечернему солнцу пришёл бледный диск луны. Он уже сделал всё, что мог сделать внутри клетки и лишь ждал подходящего часа. На его беду здоровяк, дежуривший первые две трети ночи, спать и расслабляться совсем не собирался. Он бродил вокруг телеги, не выпуская из рук своё ужасное оружие, иногда останавливаясь и всматриваясь в темноту. Пару раз разбойник позволял себе облокотиться на ствол единственного в кустарнике дерева и слегка передохнуть, но даже в эти минуты он не спускал глаз с пленников. Соратники Борбаса уже уснули или, во всяком случае, сделали вид, что спят. Сам дворф сидел в телеге, подогнув под себя ноги и облокотившись на деревянные прутья клетки в тот самом углу, где одна из досок слегка подгнила. Его взгляд, не выражавший сейчас ничего, кроме маски равнодушия, был направлен прямиком на здоровяка. Борбас не спускал с него глаз, так же, как и разбойник с дворфа и их взгляды то и дело сталкивались. Впрочем, пленник подозревал, что человек, обладавший худшим зрением в условиях ночи, мог и не видеть его глаз и даже решить, что дворф подобно своим соратникам спит. Что ж, это было к лучшему. Незачем раньше времени пугать захватчиков.