В этот момент вторая жердь, испытавшая на себе всю мощь и неистовство разъярённого дворфа, не выдержала и с громким хрустом сломалась вслед за первой. Образовавшегося проёма оказалось достаточно, чтобы Борбас смог выбраться из клетки.
Главарь шайки, пользуясь полученным преимуществом, продолжал теснить ночного гостя, не давая тому возможности скрыться в кустах и избежать арбалетной стрелы. Человек был явно сильнее и, несмотря на то, что его противник гораздо лучше ориентировался в темноте, уверенно наступал, не давая врагу ни секунды отдыха. Жизнь обладателя изумрудных глаз в любое мгновение могла оборваться, если не от тяжелого шипастого набалдашника кистени, то уж точно от арбалетной стрелы. Наверняка так бы всё и произошло, если бы Борбас с рёвом разъярённого зверя не бросился бы на врагов, днём ранее хитростью схвативших его и покрывших позором плена.
Тесня ночного гостя, глава разбойников оставил на десяток шагов позади своего соратника с арбалетом, полагая, что тому больше нечего не угрожает. Однако тем самым лидер шайки обрёк своего подчинённого на ужасную и мучительную смерть. В руках дворфа не было ничего, кроме импровизированного кастета с длинными ржавыми гвоздями и именно они и стали причиной безвременной кончины работорговца. Как дикий зверь Борбас набросился на своего противника, слишком поздно заметившего, что дворф выбрался из клетки. Впрочем, сейчас Борбас ничем и не отличался от дикого зверя - он рычал, выл и изрыгал проклятья нечленораздельным голосом. В последнее мгновение перед ужасной атакой разбойник попытался повернуть уже заряженный арбалет в сторону ничем незащищённого дворфа, но не успел - ржавые гвозди, ещё совсем недавно державшие Борбаса в неволе, впились в его плоть с такой яростью и неистовством, что всякому наблюдателю стало ясно - работорговцу пришёл конец.
Тем временем обладатель изумрудных глаз, заметив неожиданную атаку с тыла, начал чаще контратаковать главаря шайки, так, чтобы тот не успел переключить своё внимание на дворфа. Он бил копьём, не останавливаясь и не давая себе отдышаться. Противнику проходилось орудовать щитом с той же скоростью, и он ни на мгновение не мог отвести взгляда от своего врага. От тяжёлого набалдашника кистеня эльф уворачивался, ловко проходя под ним или делая шаг в сторону - без щита теперь это стало гораздо легче.
Дворф понял, что противник мёртв лишь когда его кровь обильно забрызгала лицо Борбаса и стала щипать глаза. Он разорвал, задрал врага с яростью дикого медведя, неожиданно разбуженного дерзкими нарушителями в собственной берлоге. Разделавшись с разбойником, точнее перестав кромсать его уже безжизненное тело, Борбас поднял голову и безумным взглядом стал осматривать поле боя в поисках следующей жертвы. Ей неминуемо стал бы глава разбойников, слишком занятый сражением с ночным гостем, чтобы успеть вовремя среагировать на нападение сзади, если бы здоровяк, тяжело раненый в горло в первые мгновения и уже списанный нападавшим со счетов, не поднял с земли свою двуручную булаву. Хрипя и обливаясь кровью, он, тем не менее, занеся оружие над головой, стал подкрадываться со спины к обладателю изумрудных глаз. Борбасу эта картина пришлась по вкусу. Он боялся, что ночной гость лишил его возможности лично поквитаться с убийцей. Злая, многообещающая ухмылка озарила покрытое кровью лицо дворфа. Он уже приговорил разбойника к ужасной смерти и знал, что сейчас приведёт свой приговор в исполнение. И ни один человек на всём Альтаране сейчас не осмелился бы встать между дворфом и его жертвой...
Когда дело было сделано, разум Борбаса слегка прояснился. Он окинул взглядом поле боя и с удивлением отметил, что сражение окончено. Выбравшиеся из клетки охотники похватали оружие у мёртвых разбойников и окружили их главаря. Поняв, что его песенка спета, вожак бросил оружие и щит под ноги, и хриплым свистящим голосом заявил о своей сдачи. Однако обращался он к обладателю изумрудных глаз, а не к крестьянам, всем видом игнорируя их присутствие, лишь изредка с ужасом бросая взгляд на дворфа. Охотники в свою очередь, с нескрываемым страхом поглядывали на ночного гостя, а Фок и вовсе, подняв с земли заряженный арбалет дрожащими руками выцеливал то разбойника, то 'вампира', так и не определившись - враг он или друг. Впрочем, и Борбас ещё окончательно не определился на счёт своего нежданного спасителя, по следу которого они шли почти три добрых дня. Он заметил, как изумрудные глаза опасливо косятся в его сторону и, существо, кем бы оно не было, не торопится опускать оружие. Дворф, наконец, осознал, что выглядит он сейчас пострашнее всякого вампира из сказок и уж точно ужасней ночного гостя. А тому, что он только что сделал с двумя разбойниками, могло позавидовать любое чудовище.
Медленно, без резких движений, дворф поднялся на ноги и сделал пару шагов в сторону эльфа. В том, что это был именно эльф, Борбас уже не сомневался. Фигура, походка, рост и быстрые изящные движения выдавали в нём представителя именно этой расы. Однако цвет его кожи, как и описывал Фок, был действительно тёмным, слишком тёмным для эльфа. Если, конечно, так можно охарактеризовать матово чёрный, сливающийся с самой ночью цвет.
- Кто ты? - хрипло, но тихо и без угрозы в голосе спросил дворф, глядя прямо в изумрудные огоньки глаз ночного гостя. Он понимал, что решение предстоит принимать именно ему - крестьяне сейчас слишком ошеломлены и напуганы, чтобы думать головой.
- Ты... Я...Я, - повторил было за ним эльф и замолчал, будто не зная, что ответить.
- Да ты, - жёстче подтвердил Борбас. - Как тебя зовут? Или как мне тебя называть? И зачем ты напал на крестьян три дня назад?
Эльф на секунду задумался, явно подбирая слова или силясь что-то вспомнить.
- Я хотел есть, - вдруг неожиданно просто ответил он, выдержав взгляд дворфа. От этих слов Фока заметно передёрнуло, однако эльф тут же продолжил. - А еда в телеге оказалась очень вкусная и сытная.
- Тогда зачем ты выследил нас сейчас и спас от этих собак-работорговцев? - с последними словами Борбас плюнул в сторону сдавшегося главаря шайки.
- Я снова проголодался и не знал других способов раздобыть еду. А эти люди, они...они подло напали на вас из засады и убили вашего пса. Я всё видел - животное было виновато лишь в том, что до последнего вздоха хранило верность своему хозяину. За такое нельзя убивать. Это...это злые...да, злые люди.
Дворф и крестьяне заметили, что слова даются эльфу с большим трудом и яыно являются результатом сложных и напряжённых раздумий, так, как если бы он много лет не общался с себе подобными.
- Интересные слова ты говоришь, незнакомец и, наверное, правильные, - ответил ему Борбас. - Но скажи - кому мы обязаны своим спасением? Как нам называть тебя?
- Называть? - эльф явно не понимал.
- Меня зовут Борбас. Это моё имя. А как звучит твоё?
Незнакомец задумался и вдруг начал внимательно осматривать себя так, как будто видел впервые в жизни. Неожиданно его взгляд остановился на запястье собственной руки, сжимающей древко копья и он медленно, по слогам произнёс:
- Дабрагонэс.
Глава VIII Танец для принца
Говорят, что лучше всех на свете танцуют эльфы. Пожалуй, так оно и было до того момента, пока этот самый свет не увидел Артанюса - юношу, чья грациозность превзошла даже самых прекрасных представителей волшебного народа. Молодой рыцарь, бард и лучший во всех королевствах танцор был по совместительству единственным наследником кармеолского престола. Это оказался именно тот случай, когда родители, в деле производства потомства предпочли количеству качество и воспитали идеального принца, наделив его всеми атрибутами и умениями, которыми принцы обладают в балладах и сказках, а быть может даже и большим. Взамен им пришлось ограничиться лишь одним ребёнком и отдать ему всё своё внимание, заботу и время. Однако результат стоил того - такому наследнику завидовали все правители Альтарана, а простой народ боготворил его. Учёные мужи предрекали Артанюсу судьбу мудрейшего и могущественнейшего короля, имеющего все шансы стать самым великим в истории Кармеола. Но ни одна наука не умеет наверняка читать будущее, а линии судьбы не подвластны никому, кроме настоящих магов и прорицателей. К счастью для принца, ни те, ни другие, ни разу не встречались на его пути, а потому сын короля не ведал ничего об уготованной ему участи.