Я позволила себе расслабиться. Земля казалась мягким покрывалом, а ветер нежной колыбельной, успокаивающей тишиной. Я вытерла лицо руками, но они оказались тоже в грязи. Мои всхлипывания были похожи на бесшумную мольбу. Я пыталась смотреть на небо, такое большое и серое, но беспощадное.
Но тут я услышала шаги и напряглась. Если это зверь, то я готова бороться до конца. Но лесную тишину прорезал голос, настоящий «Danza macabra»* (фр. пляска смерти).
– Мира.
Артем. Это был его голос. Я пыталась разглядеть среди веток его образ, но теперь мое зрение, которое потратило все свои ресурсы, расплывалось. Я протерла глаза. Он заметил меня.
– Это был ты? Ты пришел меня убить?
– Нет.
Я снова закрыла глаза не в силах больше смотреть.
– Ты был в той машине? Зачем ты тут?
На мои плечи лег пиджак. Я вздохнула запах земляники. Лесная ягода больше не казалась мне сладким угощением. Оказалось, что ее так просто спутать с волчьей ягодой.
Только сейчас в лесу пахнет мхом, плесенью и смертью.
Уже до боли знакомые мне руки обняли меня и подняли с земли.
– Я отвезу тебя домой.
***
Я снова открыла глаза, пока мы пробирались сквозь лесную чащу. Меня поразили перемены в парне. Из соседа в черной футболке и рюкзаке, Артем превратился в мужчину в рубашке с часами на кожаном ремешке. Его волосы были все также зачесаны вперед, спадая на глаза. Этот деловой стиль прибавлял парню года три, но знала ли я, сколько Артему на самом деле лет? Двадцать? Двадцать три? Или больше? Его острые черты лица и ухмылка те же, и крупные глаза все так же прожигали меня насквозь. Я видела его ночью, что поменялось за несколько часов?
Но больше всего меня поразило, что Артем был трезв. Тело парня горело. От его кожи шел пар, который согревал меня. Но когда холодные капли дождя стекали по его серьезному лицу вниз, я вздрагивала. Мне всегда казалось, что он знает обо мне все. Что я ребенок, который только и может шкодить или переговариваться. Видел ли он хоть раз во мне женщину, когда целовал?
– Мы не переспали в ту ночь.
– Что?
– Мы не переспали с Егором. Да, мы целовались, ласкали друг друга, но я была слишком не опытна, а Егор не хотел, чтобы мой первый раз прошел с незнакомцем на яхте, – мой голос был слаб, но я должна была ему это сказать.
– Это ничего не меняет.
– Ты ко мне ничего не чувствуешь?
– Нельзя всегда гореть, как первый раз. Я сгорел уже давно. Я ничего не чувствую.
Мое сознание противилось словам парня, но я понимала, о чем он. Он холоден не потому что играет. Он холоден, потому что не чувствует. Он не влюблен в меня. Я ему безразлична.
Если бы я была Богом, то запретила бы людям целоваться просто так. Это не честно, как можно целовать кого-то и ничего не чувствовать. Мне хотелось кричать от обиды. Почему. Зачем так делать.
– Мы друзья, Мира. Не больше. Я тебя не люблю. Но я буду тебя защищать. Я тебе клянусь. – Голос тверд, лицо серьезное. Шутки кончились. Такой он на самом деле.
Артем сбегал, от меня или от себя. Он произносил слова размеренно спокойно. Но каждое слово убивало, вонзаясь нож в мое маленькое хрупкое сердце. Мне лишь оставалось держать его в руках, чтобы не уронить на пол. Потому что если его еще и растопчут, то я стану им. Артемом. А я не хочу. Я склею его. Когда-нибудь.
Мне хотелось спросить, узнать их историю с Катей. Ведь это именно она растерзала его душу так, что она зачерствела. В тот день, когда умерла Катя, умерла и Эля. Она забрала со мной частичку меня, и оставила мне Артема и Егора. Но я не она, я не причиню ему боль. Артем не воспользовался мной, когда мог, пока я жила у него. Он хотел меня, я точно это знаю. Но не решился обидеть. Снова. Как Егор.
Но в этот момент силы совсем меня покинули, и я провалилась в бездну.
Соната №11
Con lenezza* (мягко, тихо, нежно)
Каждый человек имеет свою суть, и стремится выразить её через отношения, творчество или работу. Но что мы в пустоте?
Мне опять снился сон. Я вернулась домой к папе. Подушка все также пахнет сладкими фруктами. Это Оксана добавляет гель для стирки в стиральную машину, чтобы дома ощущалась свежесть цветочной оранжереи и фруктового сада. В открытое окно слышно, как работают поливалки для газона. Коул лежит у меня на плече и мурлыкает мне на ухо, слегка касаясь мордочкой мочки уха. Солнечные лучи проникают в открытое окно и греют подушку. Я сощурила нос и отвернулась к стене. Я вернулась.
Это оказался не сон. Когда я открыла глаза, то не могла поверить, что снова нахожусь в своей комнате. Обои слишком розовые, а стикеры и наклейки на стене совсем детские. Я дотянулась рукой до фотографии на столе. Фотография моей семьи. Бывшей. Папа нежно обнимает маму, а я, подняв две косички в воздух, забавно морщу нос. На фотографии мне десять.