В этот момент я ненавидела его. «Он меня совсем не понимает, не слышит, ему наплевать на меня», – крутилось в моей голове.
В моей комнате, свернувшись калачиком, ждал меня Коул. Уже заслышав шаги в коридоре, он поднял голову в ожидании ласки. Я стянула с себя грязный сарафан и собрала волосы в хвост. Прямо в белье залезла под чистое одеяло и прижала к себе горячего кота. Коул замурлыкал, еще сильнее запуская моторчик. Щека горела, но от соприкосновения с прохладной подушкой стало чуточку легче.
Это все сон, неправда. Утром мы проснемся, спустимся к завтраку, и жизнь потечет прежним руслом. «У тебя да. Но не у Кати». Чтобы заглушить рыдание я накрыла голову подушкой. Не хватало еще, чтобы папа слышал всхлипы.
Мне снилась холодная земля, бледное лицо уже неживой девушки и слова: «Он не смог спасти меня, Эль». Я сжимала во сне зажигалку, которую спрятала под подушку. Если ее найдет папа, он не будет со мной разговаривать вечность.
Секунда ненависти к себе растянулась в целую ночь страха и кошмара. Беспокойство не утихало, а скапливалось нервным узлом в груди. В какой-то момент я проснулась и посмотрела в окно. Но глаза не могли различить звезд, только смазанные желтые пятна. Катя теперь тоже звезда. Только с третьего раза я смогла зажечь зажигалку и поднять руку. Огонь успокаивал и это развеяло тьму. Тогда я смогла снова уснуть. А может, она жива? Это все сон, я сама себе придумала. На небе ее нет.
Соната №2
Mezzo piano* (умеренно тихо).
Мне все время кажется, что я не на своём месте. Не в своей компании, не с теми людьми. Я невидимая. Но когда меня замечают, это доставляет мне дискомфорт. Другое дело сцена, музыка. Там я становлюсь собой, такой, какая есть. Там мне легче рассказать о себе звуками, чем словами. Никогда не могла подобрать слов.
Проснувшись, я первым делом стала искать телефон. Нужно позвонить Веронике. Узнать, как она. И знает ли она Катю. Знала ли. Но тут меня осенило. Телефон я оставила на зарядке в той квартире, где погибла девушка. И воспоминания нахлынули на меня новой волной, принося в жизнь снова такие чувства как отчаяние и бессилие. Я уже испытывала подобное раньше, но время притупило силу и насыщенность этих эмоций. Но вот вернулся мой кошмар, где я одна в комнате с пустотой. Громкая тишина. Давящая. Кричащая об одиночестве. Отверженная и не понятая. Я еще никогда так отчетливо не слушала тишину.
Теплые струйки воды стекали по телу, пока я приходила в себя в душевой кабине. При мысли о завтраке сжимался желудок, и совсем не от голода. Папа уехал, а Оксана занимается домашними делами и готовила обед.
Высушив волосы, я все же осмелилась выйти из комнаты. Молодой организм жаждал не столько еды, сколько горячего чая. Подойдя к кухне, я услышала свое имя и замерла. К Оксане пришла подруга, и за стеной два женских голоса обсуждали меня. Насторожившись, мое тело обратилось в слух.
– Ей семнадцать лет, почти восемнадцать. Отец приучил ее к беззаботной жизни. Хочешь поездку – на. Хочешь вещи – на, Элечка. Все на блюдечке. Она не умеет решать свои проблемы самостоятельно. – голос, похожий на скрип стекла, брал большой диапазон октав.
– Она потеряла маму, думаю, что проблем ей хватало, – спорила спокойно Оксана.
– Это уже было очень давно. И какие у нее проблемы? Какое платье надеть или как не заблудиться в этом большом доме? Ты, подруга, конечно дура, если думаешь, что Эля станет самостоятельнее. И через пять и десять лет она будет сидеть у вас на шее и клянчить папино внимания и его денежки. А Слава будет бегать и решать ее проблемы, пока ты будешь обслуживать его семью.
– Она тоже часть нашей семьи.
– У вас будет ребенок. И ты должна позаботиться о том, чтобы все досталось ему. А эту взрослую кобылу неплохо было бы отправить учиться или работать, да куда подальше. А лучше пусть снимает себе жилье сама, и сама себя кормит. А то устроила вчера показательные выступления, ты нервничаешь, а тебе нельзя. Еще и виноватой осталась.
– Она совсем не знает жизни, мы должны ее поддержать.
– Поддерживать можно и на расстоянии. Тем более ты сама говорила, что Славе она не родная. Пусть едет к своему родному папаше.
– Тише ты, прикуси язык и не смей говорить что-то подобное в доме Славы. Это не моя тайна, – голос Оксаны звучал раздраженно, но для меня эти слова прозвучали как приговор.
На дрожащих ногах я вернулась в свою комнату. Руки тряслись. Это прикол. Они подстроили это, чтобы меня наказать. Мачеха с папой. Я оплошала. Но разве это повод от меня отказываться? Не признавать меня? Или она не врала?