Она скользнула внутрь и тут же закрыла за собой дверь, прижавшись к ней спиной.
Первое, что ударило в нос — запах.
В комнате №7 пахло не смертью. Смерть пахнет железом и опорожненным кишечником. Здесь же пахло стерильностью. Озон, хлорка и магический «отбеливатель», уничтожающий органику.
Матрона Армония не просто убралась здесь. Она провела зачистку.
Лира включила маленький карманный фонарик с линзой из лунного камня. Луч выхватил из темноты идеальный порядок. Паркетный пол блестел. Пюпитры стояли ровными рядами, как солдаты. Тяжелые бархатные шторы были задернуты. Ни пылинки. Ни пятнышка крови. Никаких следов борьбы.
Для полиции или инспектора Совета Магов комната была чиста.
Но для Акустического Некроманта она кричала.
Лира медленно прошла к центру зала. Воздух здесь был холоднее, чем в коридоре. Намного холоднее. Это был не сквозняк. Это был термальный след от разрыва реальности. Остаточный холод Бездны.
Она подошла к роялю.
Инструмент стоял с закрытой крышкой, черный и глянцевый, похожий на спящего зверя. Лира провела рукой в перчатке по его боку. Дерево было ледяным.
— Ну же, Амелия, — прошептала Лира в пустоту. — Скажи мне правду. Скажи мне то, что запретила Матрона.
Ей нужно было снять перчатку.
Это было самым страшным. Ее дар работал через тактильный контакт. Кожа была мембраной. Прикоснуться голой рукой к предмету, который был свидетелем насильственной смерти, — это все равно что сунуть пальцы в розетку.
Лира глубоко вздохнула, стягивая черную лайку с правой руки. Ее пальцы, бледные и тонкие, зависли над крышкой рояля.
«Не бойся. Это просто эхо. Эхо не может тебя убить. Только свести с ума».
Она резко опустила ладонь на холодный лак.
Мир перевернулся.
Реальность комнаты №7 исчезла. Ее вышвырнуло из собственного тела, и она рухнула в воронку времени, прямо в момент смерти Амелии.
Удар был чудовищным.
Сначала пришла боль. Не ее боль. Боль Амелии. Ощущение, будто из груди выдирают ребра, одно за другим, но изнутри. Лира задохнулась, хватая ртом воздух, которого вдруг не стало.
Вакуум.
Она слышала, как лопаются капилляры в глазах Амелии — тихие, влажные хлопки. Она чувствовала ужас жертвы, парализованной, приклеенной к стулу невидимой силой.
«Юлиан! Мама!» — мысли Амелии метались в черепе ранеными птицами.
Но затем Лира услышала Его.
Это было не визуальное восприятие. В эхе некромантии убийца всегда предстает как звук, как музыкальная тема. Обычный маньяк звучит как рваный, истеричный ритм барабанов. Ревнивец — как визжащая скрипка.
Но то, что было в этой комнате...
Лира упала на колени, не отрывая руки от рояля. Ее тело выгнулось дугой. Из носа брызнула кровь, капая на пол, который Матрона так старательно отмывала.
Она слышала Симфонию Пустоты.
Это был звук такой чистоты и такой мощи, что он выжигал синапсы. Низкий, гудящий бас, похожий на вибрацию черной дыры. Это была музыка абсолютного, космического одиночества. Звук энтропии. Звук распада атомов.
В нем не было злобы. В нем не было садизма.
В нем был Голод.
Древний, бесконечный голод существа, которое не ело вечность.
Лира «видела» ушами, как этот звук обволакивает Амелию. Как он деликатно, почти нежно отделяет ее душу от тела. Это было не убийство. Это была жатва. Хирургически точная.
«Слишком громко...» — прозвучала чужая мысль в голове Лиры. Мысль убийцы. — «Слишком много эмоций. Грязно».
Это был гурман, недовольный блюдом.
Связь становилась невыносимой. Эхо убийцы было настолько мощным, что оно начинало высасывать жизнь уже из самой Лиры. Она чувствовала, как холод ползет по ее руке, поднимаясь к плечу, замораживая вены.
— Хватит! — крикнула она, собрав всю волю в кулак.
Она дернулась, отрывая ладонь от рояля.
Связь оборвалась с громким, сухим треском, словно лопнула струна.
Лира отлетела назад, ударившись спиной о ножку стула. Она лежала на полу, хватая ртом воздух, ее трясло крупной дрожью. Правая рука, которой она касалась рояля, онемела и была покрыта инеем.