Юлиан тем временем начал ползти.
Он полз к ним. Он не видел их, но он чувствовал присутствие чужой магии. Инстинкт умирающего зверя гнал его к источнику тепла.
Он волочил ноги, оставляя за собой светящийся слизистый след на полу.
— Магистр... — шептал он. — Магистр Крещендо... вы обещали... вы сказали, я стану вечным...
Его лицо было маской распада. Губы сгнили, обнажив зубы, которые светились в темноте. Нос провалился.
Он был не злодеем. Он был жертвой. Сломанной игрушкой, которую накачали ядом и бросили умирать, когда она перестала быть полезной.
Лира смотрела на этого «Золотого мальчика», чьей жизни завидовала половина курса. Теперь от него осталась только оболочка, наполненная смертью.
— Он не злодей, — прошептала она. — Он просто... фальшивая нота.
«Он — брак,» — отозвался Кассиан. — «Ошибка производства. Крещендо пытался влить океан в чашку. Чашка треснула. Это физика, Лира. Здесь нет трагедии. Есть только плохой расчет».
Лира посмотрела на монстра.
— Ты жесток.
— Я точен, — парировал Кассиан. — Трагедия — это когда есть выбор. У него выбора не было. Он был мертв с того момента, как взял флакон в руки.
Юлиан подполз ближе. Он остановился в двух метрах от них, упершись лбом в пол. Его плечи тряслись.
Из его горла вырвался звук — булькающий, влажный кашель.
Он выплюнул на пол сгусток. Это была не кровь. Это был кусок его собственного легкого, светящийся изнутри.
— Помогите... — просипел он. Это было первое осмысленное слово за последние пять минут. — Пожалуйста... выключите свет... он жжется...
Свет внутри него становился ярче. Кожа на его груди стала прозрачной, и сквозь неё было видно, как сердце бьется в бешеном, смертельном ритме, готовое разорваться.
Лира не могла просто стоять и смотреть.
Несмотря на предупреждение Кассиана, она шагнула вперед.
— Лира, нет! — голос Кассиана (вслух, резкий и скрипучий) ударил ей в спину.
— Я не буду его трогать, — сказала она, не оборачиваясь. — Я просто... я не хочу, чтобы он умирал в темноте своего безумия.
Она подошла к Юлиану. Присела на корточки на безопасном расстоянии.
Она сняла перчатку.
— Юлиан, — позвала она тихо.
Он поднял голову. Его слепые, белые глаза уставились на неё.
— Амелия? — спросил он. — Ты пришла? Я сыграл для тебя... ты слышала?
У Лиры сжалось сердце. Даже в аду он искал своё отражение в чужих глазах.
— Я слышала, Юлиан, — сказала она мягко. — Это было... громко.
— Громко, — он улыбнулся своей жуткой, безгубой улыбкой. — Да. Громче всех. Я победил.
Его тело начало вибрировать. Свечение стало нестерпимым.
— Сейчас, — сказал Кассиан. — Ложись!
Он метнулся к Лире, закрывая её своей теневой формой, прижимая к полу.
Но взрыва не произошло.
Произошел схлоп.
Юлиан Ван Дорн издал последний, длинный выдох. Свет внутри него достиг пика, а затем... погас.
Его тело обмякло. Сияние ушло, оставив после себя серую, дымящуюся плоть.
В Архиве стало темно.
Только аварийные магические лампы под потолком продолжали тускло мерцать.
Лира лежала на полу под тяжестью тела Кассиана. Она чувствовала, как он дрожит — его форма всё еще была нестабильной.
— Он... всё? — спросила она шепотом.
Кассиан медленно поднялся. Он посмотрел на тело.
— Реакция остановилась, — сказал он. — Топливо выгорело. Сосуд разрушен.
Он протянул руку Лире, помогая ей сесть.
Юлиан лежал перед ними. Теперь он выглядел маленьким. Сморщенным. Как мумия, которой тысяча лет. Его амбиции, его талант, его гордыня — всё превратилось в горстку пепла, упакованную в кожу.
— Он не сказал ничего полезного, — констатировал Кассиан холодно. — Пустая трата ресурса.
— Нет, — Лира покачала головой. Она смотрела на мертвую руку Юлиана, которая всё еще судорожно сжимала что-то невидимое. — Он сказал главное.
Она поднялась на ноги, чувствуя, как усталость наваливается с новой силой.
— Он сказал, что Крещендо обещал ему вечность. И что Крещендо дал ему ноты.
Она подошла к телу. Несмотря на страх, она должна была это сделать.
Она протянула руку к голове Юлиана.
— Что ты делаешь? — спросил Кассиан.
— Я некромант, — ответила Лира. — Смерть — это не конец. Это архив.
Она положила ладонь на лоб мертвеца. Кожа была горячей, сухой, как бумага.
— Я хочу услышать его последнюю исповедь. Не бред наркомана. А правду, которую мозг выдает в момент остановки сердца.