— Я ненавижу людей, — прошипел Кассиан, когда они, спотыкаясь, ввалились в руины Часовни. — Вы... вы такие громкие. Даже ваша магия воняет потом.
— Я знаю, — сказала Лира, усаживая его на каменный пол у алтаря. — Мы отвратительны.
Она быстро, привычными движениями начала чертить мелом защитный круг вокруг него. Руны Тишины. Барьер, который не выпустит его магию наружу и скроет их от поисковых заклинаний Матроны.
Кассиан сидел, привалившись спиной к алтарю. Его трясло крупной дрожью. Свечение под его кожей пульсировало.
— Лира, — позвал он. Его голос был тихим, почти нормальным.
Она закончила замыкать круг и посмотрела на него.
— Что?
— Если я потеряю себя... — он сжал кулак, пытаясь унять тремор. — Если я стану Юлианом... или просто хаосом... используй стилет.
Он кивнул на ее карман, где лежал костяной нож.
— В сердце. Это не убьет меня, но это разрушит форму. Я развоплощусь. Уйду в камень. Это лучше, чем быть... этим.
Лира посмотрела на его искаженное болью лицо. На то, как он борется за каждый миг ясности.
Человечность действительно была для него ядом. Эмоции, которые люди ценят как дар — любовь, страх, амбиции — для существа Порядка и Пустоты были вирусом, разрушающим код.
— Я не буду тебя убивать, — сказала она. — Я вылечу тебя.
Она встала.
— Сиди здесь. Держи барьер. Не выпускай шум.
— Куда ты? — в его голосе мелькнула паника. Та самая, человеческая паника одиночества.
— Мне нужна помощь, — сказала Лира. — Мне нужен хор. Чтобы заглушить твое соло, одного голоса мало.
— Ты вернешься?
Вопрос повис в воздухе. Монстр, который мог стирать города, спрашивал, не бросят ли его.
Лира подошла к границе круга. Она коснулась своей метки на лбу.
— Ты у меня в голове, Кассиан. Я не могу уйти, даже если захочу.
Она развернулась и побежала прочь из Часовни, оставляя его наедине с призраками чужих амбиций. Ей нужно было найти Элоди. Ей нужно было собрать армию.
Потому что одной ей с этой интоксикацией не справиться. Чтобы выкачать из него человечность, нужно было что-то большее, чем один некромант. Нужен был резонанс толпы.
Глава 12.2
Подсобное помещение в крыле общежитий, где обычно хранились швабры, ведра с магическими растворителями и сломанные пюпитры, сейчас напоминало штаб обреченных.
Здесь пахло пылью, мышиным пометом и липким, кислым запахом человеческого страха. Единственная лампа под потолком, оплетенная паутиной, мигала, бросая на стены дерганые тени.
Элоди сидела на перевернутом ящике из-под нот. Она обнимала себя за плечи, раскачиваясь из стороны в сторону. Её глаза были сухими и красными. Она больше не плакала — у неё закончились слезы. Она просто ждала, когда за дверью раздадутся шаги Стражи.
Она знала, что они придут. Она предала Крещендо (по крайней мере, так он будет считать после побега Лиры). Она предала Лиру. Она была никем. Лишней нотой, которую вычеркивают из партитуры.
Но она была не одна.
В тесной каморке жались еще пятеро.
Сайлас — огромный парень с факультета «Боевых Гармоний», лучший друг убитого Маркуса. Он сидел на полу, сжимая в руках барабанные палочки так, что дерево трещало. Его лицо было серым. Он выглядел как бык, которого ведут на убой и который чувствует запах крови, но не видит мясника.
Рядом с ним — две девушки-скрипачки, подруги Амелии. Они держались за руки, их пальцы переплелись до белизны.
И еще двое первокурсников, случайно оказавшихся не в то время не в том месте, которые просто боялись спать в своих комнатах.
— Они убили его, — глухо произнес Сайлас. Его голос рокотал, как камнепад. — Я слышал. Взрыв в Архиве. А потом... тишина. Юлиан не вернулся.
— Говорят, он сошел с ума, — шепнула одна из скрипачек. — Говорят, он пытался убить Матрону.
— Говорят, это Воронова его прокляла, — отозвался первокурсник.
Элоди дернулась.
— Заткнитесь, — прошипела она. — Вы ничего не знаете.
— А ты знаешь? — огрызнулся Сайлас. — Ты жила с ней. Ты...
Дверь подсобки распахнулась.
Внутрь ворвался сквозняк — холодный, пахнущий озоном, гарью и сырой землей.
Все вздрогнули. Сайлас вскочил, загораживая собой остальных. В его руках вспыхнул слабый боевой заряд — красноватое свечение ритма.
На пороге стояла Лира.
Она выглядела ужасно. Пальто было разорвано и испачкано грязью. Волосы спутаны. На лице — разводы копоти и крови. Но страшнее всего были её глаза. В них не было безумия, в них была абсолютная, ледяная ясность человека, который уже умер и теперь вернулся, чтобы раздать долги.