Лира знала: в «Элизиуме» безобидность — это самая опасная форма камуфляжа.
— ...и таким образом, мы подходим к концепции «Музыкального Хищника», — голос Крещендо был мягким, вкрадчивым, но он удивительно легко заполнял пространство аудитории, проникая в каждый угол.
Он резко развернулся к огромной грифельной доске и начал рисовать. Мел в его пальцах крошился, издавая резкий, скрежещущий звук, от которого у студентов сводило зубы. Лира поморщилась. Этот звук напоминал ей вчерашний хруст костяного камертона.
Крещендо рисовал не ноты. Он рисовал анатомию.
На доске появились очертания человеческого тела. Затем, поверх него, Магистр начал наносить схему магических каналов — «струн души». Он делал это с пугающей точностью и скоростью, словно проделывал эту процедуру сотни раз. Не на доске. На плоти.
— Обычный маг, — вещал Крещендо, тыча мелом в район солнечного сплетения нарисованной фигуры, — черпает энергию из эфира. Он перерабатывает внешний хаос в гармонию. Он — творец. Но Хищник... О, Хищник — это совсем иная ветвь эволюции.
Он обернулся к классу. Его глаза за стеклами очков блестели влажным, фанатичным блеском.
— Хищник не перерабатывает эфир. У него нет «желудка» для сырой магии. Он питается готовым продуктом. Он питается уже структурированной, очищенной, эмоционально окрашенной душой другого мага.
Лира почувствовала, как холод проникает под ее одежду. Она вспомнила Амелию. То, как ее душа была вытянута нитями.
— Процесс поглощения, — продолжал Крещендо, понизив голос до интимного шепота, — это не варварское разрывание плоти. Это... извлечение. Как удаление нерва. Хищник находит резонансную частоту жертвы. Он начинает петь — не голосом, а своей сущностью. Он создает контр-мелодию, которая разжижает волю жертвы, заставляя ее душу вибрировать так сильно, что она отделяется от тела.
Он сделал жест рукой, словно наматывал невидимую спагетти на вилку.
— Это изысканно. Это высшая форма гурмании. Жертва в этот момент испытывает не просто боль. Она испытывает экстаз распада. Представьте, что вы — симфония, и кто-то слушает вас так внимательно, что выпивает каждую ноту, оставляя после себя только тишину.
Студенты сидели, затаив дыхание. Кто-то выглядел испуганным, кто-то — завороженным. Крещендо умел рассказывать страшилки.
Но для Лиры это была не страшилка. Это был отчет о вскрытии.
Она смотрела на Крещендо и видела не профессора. Она видела человека, который описывает вкус запретного вина, которое он пил не раз. В его словах было слишком много любви к процессу. Слишком много эпитетов. «Изысканно». «Гурмания».
— Магистр, — голос Лиры прозвучал сухо и четко, разрезая густую атмосферу лекции как скальпель.
Крещендо замер. Мел в его руке остановился в миллиметре от доски. Весь амфитеатр развернулся, глядя наверх, в темноту галерки.
— Да, мисс Воронова? — Крещендо поправил очки. Его тон оставался доброжелательным, но Лира, благодаря своему обостренному восприятию, услышала в нем легкий диссонанс. Раздражение дирижера, которого прервали в середине такта.
Лира медленно встала. Ее колени дрожали, но она заставила себя выпрямить спину.
— Вы говорите о Хищнике как об идеальном механизме, — сказала она. — Как о существе, которое поглощает всё без остатка. Абсолютная эффективность.
— Именно так, — кивнул Крещендо, улыбаясь уголками губ. — Природа стремится к эффективности.
— Тогда объясните мне одну вещь, — Лира сжала поручень скамьи рукой в перчатке. — Если Хищник идеален, почему он оставляет следы? Зачем ему «автограф»?
В аудитории повисла тишина. Более тяжелая, чем раньше.
— О каких следах вы говорите, дитя? — мягко спросил Крещендо, но его глаза за стеклами очков перестали моргать.
— О диссонансе, — Лира смотрела ему прямо в лицо, пытаясь уловить малейшее изменение в его ауре. — О фальшивой ноте, которая остается висеть в воздухе после... трапезы. Если существо питается гармонией, зачем оно заканчивает симфонию какофонией? Это ошибка? Или это извращенное чувство юмора?