Поток хлынул в неё.
Лира закричала в реальности. Её тело выгнулось.
Это было похоже на то, как если бы ей в вены влили расплавленный свинец.
Она почувствовала их.
Она почувствовала высокомерие Юлиана — липкое, сладкое, удушающее. Его зависть к ней. Его похоть. Его страх перед отцом. Все эти эмоции, которые Кассиан не мог переварить, потому что они были слишком мелкими и сложными для его абсолютной структуры, хлынули в Лиру.
Она захлебнулась чужой жизнью.
Её затошнило от чужого тщеславия. Затрясло от чужой паранойи.
— Лира, остановись! — пробился голос настоящего Кассиана. — Ты сгоришь! Это слишком много!
— Молчи! — прохрипела она. — Я забираю это!
Она тянула. Она высасывала из него этот эмоциональный гной.
Ей приходилось переживать каждую секунду агонии Юлиана заново. Каждый момент триумфа Вереса. Она чувствовала себя грязной, использованной, оскверненной чужими мыслями.
Но она держалась.
Её собственный дар — дар Некроманта, привыкшего работать с мертвой материей, — помогал ей изолировать эти фрагменты. Она упаковывала их в ментальные капсулы.
«Это не мое. Это мусор. В утиль».
Она чувствовала, как Кассиан под её руками начинает остывать.
Жар уходил. Дрожь прекращалась.
Тьма внутри него, взбаламученная и мутная, начинала очищаться, возвращаясь к своему исходному состоянию — состоянию черного зеркала.
Голубой глаз Юлиана моргнул и исчез, сменившись бездной.
Голоса в голове стихли.
Остался только один. Его голос.
— Достаточно, — сказал он.
Кассиан перехватил её запястья. Он оторвал её руки от своей головы.
Связь прервалась.
Лира упала на бок. Её рвало.
Из неё выходила не пища. Из неё выходила серая эктоплазма — физическое воплощение тех эмоций, которые она забрала. Слизь шипела на камнях пола, испаряясь с запахом жженого сахара и лекарств.
Лира вытирала рот рукавом, кашляя и всхлипывая. Её трясло так, что зубы стучали. Она чувствовала себя пустой оболочкой, которую вывернули наизнанку и прополоскали в канализации.
— Лира...
Кассиан склонился над ней.
Он вернулся.
Он снова был собой. Высокий, сотканный из теней и звездного света. Его лицо было спокойным, прекрасным и бесстрастным. Никаких тиков. Никакой человеческой мимики.
Но в его движениях была новая осторожность.
Он не стал поднимать её магией. Он сделал это руками.
Он поднял её с холодного пола, придерживая за плечи.
Лира не могла стоять. Она повисла на нем, уткнувшись лбом в его грудь. От него пахло озоном и вечностью. Самый чистый запах на свете после той грязи, в которой она только что купалась.
— Ты идиотка, — прошептал он.
В его голосе не было злости. Было что-то другое. Странная вибрация.
— Ты пропустила через себя распад личности, — сказал он. — Ты стала отстойником для моих отходов. Зачем?
Лира подняла голову. Из её носа текла кровь, смешанная с серой слизью.
— Потому что инструмент должен быть чистым, — прохрипела она. — Мы идем на войну, Кассиан. Мне не нужно, чтобы посреди боя ты начал плакать по мамочке или требовать аплодисментов.
Кассиан смотрел на неё.
В его черных глазах, где медленно вращались галактики, отражалось её измученное, грязное лицо.
Он медленно поднял руку. Снял перчатку.
Его палец — черный, холодный — коснулся её губы. Он стер кровь и слизь.
Это был жест такой неожиданной, такой нечеловеческой нежности, что у Лиры перехватило дыхание.
— Ты забрала мою боль, — сказал он. — Люди так не делают. Люди делятся болью, они не забирают её целиком.
— Я не человек, — ответила Лира, глядя в его бездну. — Я — твой Камертон. Помнишь?
— Помню.
Он провел ладонью по её щеке, убирая прилипшие волосы. Его прикосновение охлаждало горящую кожу.
— Ты стала грязной из-за меня, — констатировал он. — В тебе теперь есть частица Юлиана. Частица Вереса. Ты будешь чувствовать их эхо.
— Я справлюсь. Главное, что ты чист.
Кассиан покачал головой.
— Я не чист, Лира. Во мне теперь есть кое-что похуже человеческих эмоций.
— Что?
Он наклонился к ней. Его лоб коснулся её лба. Шрам к шраму.
— В мне есть привязанность, — прошептал он. — Я не хочу, чтобы ты ломалась. Не потому что ты полезная. А потому что... без твоего звука моя тишина кажется мне пустой.