Это было признание. На языке монстров это звучало как «я люблю тебя», но переведенное как «я зависим от тебя».
Лира закрыла глаза, позволяя себе на секунду раствориться в его холоде.
— Мы оба сломаны, Кассиан, — сказала она. — Но именно поэтому мы звучим в унисон.
Он обнял её. Крепко. Собственнически. Тьма его плаща укутала её, скрывая от мира, от холода сада, от предстоящей битвы.
Они стояли так минуту. Монстр, который научился ценить тепло, и девушка, которая полюбила холод.
Затем Кассиан отстранился.
Его лицо снова стало жестким. Звезды в глазах вспыхнули боевым, холодным огнем.
— Ты очистила меня, — сказал он. Его голос стал глубоким, мощным, резонирующим от силы, которую он теперь контролировал полностью. — Ты вернула мне мою суть. Теперь я готов.
Он посмотрел в сторону замка, где уже занимался рассвет.
— Крещендо хотел увидеть Бога? — спросил он. — Что ж. Мы покажем ему Бога. Но ему не понравится эта религия.
Лира вытерла лицо рукавом. Слабость отступала. На её место приходила злая, веселая решимость.
— Армия собрана, — сказала она. — Элоди, Сайлас и остальные. Они ждут сигнала.
— Какой сигнал?
Лира достала свою костяную флейту.
— Мы сыграем увертюру, Кассиан. Самую громкую увертюру в истории «Элизиума».
Она улыбнулась разбитыми губами.
— Пора начинать концерт.
Они вышли из Часовни. Увядший Сад больше не казался мертвым. Он казался замершим в ожидании бури.
И буря шла. Двуногая, с черной рукой и дырой в груди, где раньше было сердце, а теперь жила музыка конца света.
Глава 12.4
Предрассветные сумерки окрасили руины Часовни в цвет синяков — фиолетовый, переходящий в грязно-серый. Туман, ползущий из Увядшего Сада, был густым и холодным, он глушил звуки, создавая иллюзию безопасности. Но Лира знала: это затишье перед казнью.
Она стояла у каменного алтаря, на котором расстелила карту «Элизиума» — ту самую, что стащила из кабинета Матроны еще на первом курсе. Карта была старой, пергамент местами истерся, но магические узлы замка все еще слабо светились на бумаге бледно-голубыми чернилами.
Рядом с картой лежала лужица черной жидкости. Это была не вода. Это была смесь росы и тьмы, которую Кассиан конденсировал из воздуха.
Импровизированное зеркало связи.
Лира склонилась над лужицей.
— Элоди, — позвала она шепотом. — Прием.
Поверхность жидкости пошла рябью. Чернота расступилась, и в ней проступило лицо Элоди. Оно было искажено, словно отражение в кривом зеркале, подсвеченное снизу фонариком.
Элоди находилась в подвале, в узле вентиляционных шахт. За её спиной Лира видела трубы, уходящие в темноту, и бледные лица других студентов.
— Мы на месте, — голос Элоди звучал так, будто она говорила из железной бочки. Глухо, с металлическим эхом. — Сайлас расставил «Ударных» по периметру первого этажа. Скрипки — в северном крыле. Духовые — в вентиляции.
— Сколько вас? — спросила Лира.
— Сорок три, — ответила Элоди. — Это все, кого мы смогли разбудить и кто не убежал прятаться под кровать.
Сорок три студента. Против Матроны, Крещендо и всей системы безопасности замка. Это было смешно.
Кассиан стоял за спиной Лиры, глядя на карту через её плечо. Он был спокоен, холоден и собран. Его форма больше не мерцала. Он напоминал орудие, которое почистили, смазали и зарядили.
— Сорок три — это мало для хора, — заметил он. — Но достаточно для бунта.
— Они боятся, Лира, — сказала Элоди. Её голос дрожал. — Они спрашивают, какой план. Если мы просто выйдем и начнем кидаться заклинаниями... нас перебьют за минуту. У Матроны Ключ.
— Я знаю, — Лира выпрямилась. — Слушай внимательно, Элоди. И передай остальным. Никаких боевых заклинаний. Никаких огненных шаров или ледяных стрел. Это бесполезно. Ключ Матроны контролирует структуру реальности в замке. Она просто отменит вашу магию.
Лира провела пальцем по карте, очерчивая Большой Зал.
— Мы не будем драться с ней её оружием. Мы не будем играть музыку.
— А что мы будем делать?
— Мы будем создавать Помехи.
Лира посмотрела на Кассиана. Он кивнул, разрешая ей говорить от его имени.
— Магия Матроны — это Порядок, — объяснила Лира. — Ключ-Камертон работает на принципе идеального резонанса. Он настраивает замок на одну частоту, подчиняя все живое ритму Директрисы. Чтобы сломать этот контроль, нам не нужно быть сильнее. Нам нужно быть фальшивее.
— Шумовая Буря, — прошептала Элоди, вспоминая слова в подсобке.
— Да. В тот момент, когда я дам сигнал, вы начнете играть. Но не вместе. Каждый должен играть свое. Сайлас пусть бьет ритм сердца в состоянии тахикардии. Скрипки пусть играют «Полет Шмеля» задом наперед. Духовые — просто пусть воют в трубы.