Крещендо молчал. Секунда, две, три.
Лира видела, как на мгновение маска доброго дедушки дала трещину. Улыбка сползла с его лица, обнажив что-то холодное, расчетливое и бесконечно высокомерное. Это был взгляд вивисектора, который смотрит на подопытную мышь, вдруг проявившую признаки интеллекта.
Его аура дрогнула. Лира услышала звук — низкий, утробный гул, похожий на рычание голодной собаки в пустой бочке. Это была его истинная реакция.
Но мгновение прошло. Крещендо моргнул, и маска вернулась на место. Он рассмеялся — сухим, дребезжащим смехом.
— Какой восхитительный, острый ум! — воскликнул он, разводя руками. — Сразу видно Некроманта. Вы ищете патологию даже там, где ее нет.
Он отвернулся от Лиры и снова подошел к доске, стирая анатомическую схему рукавом мантии. Белая пыль взвилась в воздух, оседая на его плечах, как перхоть.
— То, о чем вы говорите, мисс Воронова — это признак несовершенства, — сказал он, рисуя новый символ. Круг, перечеркнутый ломаной линией. — В истории был только один пример существа, которое оставляло после себя, как вы выразились, «диссонанс». Ошибка Основателей.
Он написал на доске одно слово: РЕЗОНАТОР.
— Его зовут Кассиан, — произнес Крещендо с деланным пренебрежением, хотя в его голосе Лира уловила странную вибрацию — смесь зависти и страха. — Сущность, запертая в Северной Башне. Легенда, которой пугают вас на первом курсе.
Он повернулся к классу, опираясь поясницей о стол.
— Кассиан — это не эволюция. Это тупиковая ветвь. Искусственный конструкт, созданный сто лет назад для поглощения излишков магии. Но он... дефектный. У него нет вкуса. Он не гурман, он — черная дыра. Он не выпивает душу, он разрывает ее, оставляя после себя лишь холод и ту самую «пустоту», о которой вы, вероятно, начитались в дешевых готических романах.
Крещендо посмотрел на Лиру поверх очков.
— Если где-то звучит диссонанс, мисс Воронова, это значит, что кто-то просто не умеет играть. Или инструмент сломан. Но, к счастью для нас, Резонатор надежно заперт. Так что ваши теории о фальшивых нотах — всего лишь плод богатого воображения, травмированного... недавними событиями.
Он намекнул на Амелию. Он использовал ее смерть, чтобы унизить Лиру, выставить ее истеричкой.
Студенты захихикали. Напряжение разрядилось. «Сумасшедшая Воронова снова видит призраков».
Но Лира не села. Она продолжала смотреть на Крещендо.
Он лгал.
Не словами. Слова про Кассиана могли быть правдой — по крайней мере, официальной правдой. Он лгал интонацией. Когда он говорил о «дефектности» Кассиана, в его голосе звучала не жалость к неудачному эксперименту. Там звучала обида. Как у художника, который критикует работу конкурента, называя ее мазней, но втайне зная, что в этой мазне есть гениальность, недоступная ему самому.
И ещё... он слишком быстро нашел ответ. Он был готов к этому вопросу.
— Садитесь, Воронова, — голос Крещендо стал жестче, в нем прорезались командные нотки. — И не мешайте вести лекцию. Если вы так одержимы мертвечиной, займитесь своими банками, а не теорией музыки.
Лира медленно опустилась на скамью.
Она получила ответ, хотя и не тот, который озвучил Магистр.
Крещендо знал. Он знал про диссонанс в комнате Амелии. Он знал про «почерк». И он изо всех сил старался перевести стрелки на Кассиана — на удобного, запертого в башне козла отпущения.
«Он называет Кассиана дефектным, — подумала Лира, глядя, как Крещендо продолжает рисовать, его движения стали более резкими, нервными. — Но сам он говорит о поедании душ с таким вожделением, будто мечтает об этом. Он не боится Кассиана. Он завидует ему».
Лекция продолжалась. Крещендо рассказывал о методах защиты от звуковых паразитов, но Лира больше не слушала.
В ее голове зрел план.
Крещендо сказал, что Кассиан — это «черная дыра» без вкуса. Что он просто механизм.
«Тогда почему в эхе убийства я слышала тоску?» — спросила себя Лира. — «Почему я слышала одиночество, а не просто голод?»
Кто-то лгал. Либо книги, либо Магистр, либо сама реальность.