Музыка, наполнявшая Большой Зал, не была искусством. Это была архитектура насилия.
Матрона Армония играла не для зрителей. Её пальцы, сухие и жесткие, как молоточки самого инструмента, вбивали в клавиши команды на языке, который был старше человеческой речи. Каждая нота, вырывавшаяся из гигантских труб органа, была материальным объектом — невидимым кирпичом, из которого она строила тюрьму прямо в воздухе.
Лира, распластанная на полу под колоссальным давлением звуковой гравитации, могла только смотреть. Её голова была повернута набок, щека прижата к холодному паркету. Кровь из носа образовала маленькую лужицу у самого глаза, и мир расплывался в красном тумане.
Но она видела Кассиана.
И то, что с ним происходило, было страшнее любой смерти.
Монстр пытался встать.
Он поглотил энергию трех магов и одного «ядерного» студента. Он был переполнен силой. В любой другой ситуации он бы разнес этот зал одним чихом. Но здесь, в поле действия Органа, законы магии были переписаны.
Кассиан зарычал, и тьма вокруг него взметнулась сотней щупалец. Они были острыми, как бритвы, черными, как нефть. Он попытался ударить ими по Матроне, пробить её защиту, достать до горла старой ведьмы.
Матрона даже не взглянула на него. Она просто нажала педаль.
Басовая труба, толщиной с колонну, издала низкий, вибрирующий гул.
ГУМММ.
Воздух вокруг Кассиана затвердел.
Щупальца тьмы, не успев долететь до сцены, врезались в невидимую преграду. Они не разбились. Они... выпрямились.
Звуковая волна перехватила хаотичную материю Кассиана и начала её структурировать.
Лира с ужасом увидела, как живая, текучая тьма насильно загоняется в жесткие геометрические рамки. Щупальца втянулись обратно в тело. Шипы на плечах сгладились.
— Ты забыл, кто тебя создал, — голос Матроны, усиленный акустикой, звучал везде. Он был холодным, как скальпель хирурга. — Ты — Хаос, который мы заковали в Форму. Ты думаешь, что можешь сбросить её?
Она взяла сложный аккорд в верхнем регистре.
Это была «Сюита Порядка». Заклинание, разработанное Вересом сто лет назад специально для того, чтобы удерживать нестабильное ядро Резонатора в границах человеческого тела.
Кассиан закричал.
Это был крик боли, но не физической. Это была боль существа, которое пытаются впихнуть в коробку, которая в два раза меньше его размера.
Его тело начало меняться.
Черная, клубящаяся материя его истинной формы начала светлеть. Она уплотнялась, твердела, превращаясь в кожу.
ХРУСТ.
Звук был отвратительным. Это ломались и срастались заново его кости.
Матрона не просто била его. Она его редактировала.
Она удлиняла ему ноги, подгоняя под стандарт «золотого сечения». Она выпрямляла его позвоночник, заставляя принять «благородную осанку». Она лепила из него идеальную статую.
— Нет! — прохрипел Кассиан. Он уперся руками в пол, пытаясь удержать свою чудовищность. Он хотел быть монстром. Он хотел быть свободным.
Но музыка была неумолима. Она диктовала условия существования.
«Выпрямись. Застынь. Подчинись».
Лира чувствовала эту пытку через их связь.
Её собственное тело отозвалось эхом. Её кости заныли, словно их тоже пытались перестроить. Но самое страшное происходило не с телом.
Самое страшное происходило с разумом.
Матрона стирала его.
— В тебе слишком много мусора, — сказала Директриса, переходя на минорный лад. — Человеческие эмоции. Привязанности. Имена. Это загрязняет эфир. Инструмент должен быть чистым.
Она играла мелодию забвения.
Лира почувствовала, как в её голове, на том конце ментального провода, начинает исчезать сигнал.
«Лира...» — голос Кассиана в её мыслях стал тише. В нём появилась паника. — «Я... теряю...»
«Держись!» — мысленно закричала она. — «Вспомни меня! Вспомни Сад! Вспомни вкус Юлиана!»
«Юлиан...» — мысль Кассиана стала вязкой, медленной. — «Кто это? Вкус... нет вкуса. Есть только... функция».
Его личность распадалась. Воспоминания, которые делали его Им — высокомерным, любопытным, жестоким, одиноким — вымывались из его сознания звуковой волной. Матрона проводила «Заводской Сброс». Она откатывала его к базовым настройкам. К состоянию бездумной машины для поглощения магии.
На полу перед сценой Кассиан перестал сопротивляться.
Его руки, которые секунду назад были когтями, стали безупречными человеческими кистями с длинными пальцами. Его лицо, искаженное яростью, разгладилось.
Чернота ушла из его глаз. Звезды погасли.
Вместо них появилась ровная, матовая белизна. Глаза куклы.
Он медленно, механически поднялся с колен.
Он стоял идеально прямо. Его сюртук, восстановленный магией порядка, сидел на нем без единой складки. Он был прекрасен. Он был совершенен.