Сердце не остановилось. Оно сдетонировало.
Лира чувствовала, как крошечный орган внутри птицы превратился в кашу за долю секунды. Сосуды лопнули. Жизнь оборвалась не от боли, а от невозможности существовать в этом пространстве.
Лира отдернула руку, тяжело дыша. Ее мутило.
Это было не убийство ради еды. Дрозд просто оказался слишком громким для этого места. Он был ошибкой в уравнении тишины, и уравнение исправило ошибку, стерев ее.
— Господи, — прошептала Лира, вытирая руку о пальто, словно пытаясь стереть ощущение взорвавшегося сердца.
Она встала. Ее ноги казались ватными. Инстинкт самосохранения — тот самый тихий голос, который держал ее подальше от людей и проблем все эти годы — сейчас кричал во всю глотку: «Беги! Поворачивай назад! Ты идешь в эпицентр ядерного взрыва без защитного костюма!»
Но был и другой голос. Голос ученого. Голос некроманта, который всю жизнь собирал осколки чужих трагедий, а теперь нашел источник самой Смерти.
Если Кассиан убивает все живое просто своим присутствием, как он может быть убийцей Амелии? Амелия была найдена в закрытой комнате, «выпотрошенная» аккуратно, как бабочка на булавке. Дрозд же был уничтожен грубой силой.
Здесь было противоречие. И Лира ненавидела противоречия больше, чем страх.
Она двинулась дальше.
Теперь каждый шаг давался с трудом. Воздух стал разреженным, холодным и металлическим на вкус. Лира чувствовала, как ее собственное сердце начинает сбиваться с ритма, пытаясь подстроиться под давящую тишину вокруг.
Кровь зашумела в ушах. Из носа потекла теплая струйка — давление скакало.
Она подошла к высокой кованой решетке, увитой плющом. Но плющ здесь был черным. Его листья превратились в хрупкий уголь, который осыпался черным снегом при малейшем дуновении ветра.
За решеткой начинался Увядший Сад.
Место, куда студентам было запрещено входить под страхом немедленного отчисления. Место, которое на картах «Элизиума» было помечено просто серым пятном.
Лира посветила фонариком сквозь прутья.
Сад был памятником готической депрессии. Старые статуи, покрытые не мхом, а черной плесенью. Фонтаны, в которых давно высохла вода, а камень потрескался. И розы.
Тысячи кустов роз.
Но они не цвели. Их бутоны были серыми, мумифицированными. Шипы на стеблях вытянулись, став похожими на иглы дикобраза, блестящие и острые, как обсидиан.
Здесь не было звуков. Вообще. Даже ветер, казалось, умирал, запутываясь в мертвых ветвях.
Это была «Безэховая Зона». Природная аномалия, или, скорее, проклятие, наложенное самим фактом существования здесь чего-то чужеродного.
Лира почувствовала, как ее дар начинает сходить с ума. В абсолютной тишине ее собственный внутренний шум — ток крови, скрип суставов, мысли — стал оглушительным.
— Ты здесь, — прошептала она. Ее голос не прозвучал. Он упал с губ и исчез, поглощенный садом.
Она нашла калитку. Замок на ней давно сгнил — металл не выдержал энтропии. Лира толкнула створку. Петли даже не скрипнули.
Она переступила порог.
В тот же миг тяжесть на плечах увеличилась вдвое. Лиру качнуло. Ей пришлось схватиться за каменную вазу, чтобы не упасть. Ваза под ее рукой была ледяной, высасывающей тепло.
Она была внутри. В клетке с Кассианом.
Лира подняла голову, всматриваясь в густые тени в глубине сада, там, где высились руины старой часовни.
Ее тошнило. Голова раскалывалась от мигрени. Ее тело кричало о том, что она умирает, что ее биологические процессы замедляются, подчиняясь воле этого места. Но в этом умирании было странное, извращенное величие.
Никакой фальши. Никакой лжи. Никакого шума живых.
Здесь была только честная, чистая, кристальная Тьма.
Лира вытерла кровь под носом рукавом пальто. Она достала свою флейту — костяную, вырезанную из лучевой кости человека. В этом месте обычное дерево треснуло бы, но кость помнила смерть. Кость была «своей» здесь.
Она не собиралась красться. Охотник не прячется, когда выходит на медведя с ножом. Он привлекает внимание.
Лира сделала глубокий вдох, наполняя легкие ледяным, мертвым воздухом, и шагнула вглубь аллеи, навстречу существу, которое могло остановить ее сердце одним взглядом.