— Кассиан? — прошептала Лира. Её голос дрожал.
Он не ответил.
Он сделал резкое движение.
Он дернул её на себя.
Это не было объятием в человеческом смысле. Это был захват.
Его руки — одна в перчатке, другая обнаженная, черная — сомкнулись вокруг неё. Он прижал её к себе с такой силой, что из её легких выбило воздух. Её ребра, и так поврежденные, заскрипели, протестуя против давления.
Он был твердым, как гранит. И холодным, как ледник.
Лира уткнулась лицом в его грудь. Ткань его сюртука пахла озоном, старой бумагой и тем особым запахом, который бывает в музее, где хранятся древние, проклятые вещи.
Он обхватил её так, словно хотел вдавить в себя. Словно хотел спрятать её внутри своего тела, в том месте, где у людей находится сердце, а у него — пустота.
«Моё,» — прозвучало в её голове.
Это была не мысль. Это была вибрация его собственнического инстинкта.
Он вернул себе разум, но он не вернул себе человечность. Он остался монстром. И его реакцией на спасение была не благодарность, а присвоение.
Лира не сопротивлялась. У неё не было сил. Она повисла в его руках, чувствуя, как холод проникает сквозь одежду, замораживая её синяки, останавливая кровотечение из носа.
Кассиан наклонил голову.
Его лицо оказалось у её шеи.
Лира замерла. Её сердце забилось в горле, как пойманная птица.
Она почувствовала его дыхание на своей коже. Холодный, сухой воздух, выходящий из легких, которые не нуждались в кислороде.
Он прижался губами к её пульсу.
Прямо к сонной артерии.
Это выглядело как поцелуй вампира перед укусом. Лира закрыла глаза, ожидая боли. Ожидая, что сейчас он прокусит кожу и выпьет её кровь, чтобы окончательно закрепить свою победу.
Но зубов не было.
Он прижался лбом к изгибу её шеи. И замер.
Он слушал.
Он слушал ритм её жизни.
Тук-тук-тук-тук.
Быстрый, панический, живой ритм.
Кассиан закрыл глаза (впервые за всё время).
Для него этот звук был громче, чем взрыв звезды. Он заполнял его слух. Он перекрывал гул Вечного Голода, который всегда звучал у него в голове.
Рядом с ней, прижавшись к ней вплотную, он не слышал пустоты. Он слышал только её.
Её сердцебиение работало как метроном, настраивая его собственный хаос на понятный, биологический такт.
— Ты... — прошептал он ей в кожу. Его губы шевелились, касаясь шеи, вызывая волну мурашек.
Его голос был низким, вибрирующим. Он шел не из горла, а из самой его сути.
— Ты слишком громкая, Лира.
Лира судорожно вздохнула.
— Это плохо? — спросила она, боясь ответа.
Кассиан сжал её еще сильнее, до боли.
— Нет, — выдохнул он. — Это... тихо.
Парадокс. Для существа, состоящего из тишины, её «громкость» была единственным способом заглушить шум вселенной. Её жизнь была достаточно яркой, чтобы заслонить собой смерть.
— Ты заглушаешь голод, — пояснил он. — Когда ты так близко... мне не хочется есть мир. Мне хочется есть только тебя.
Это было самое страшное признание в любви, которое только можно было вообразить.
Он говорил ей, что она — его персональный наркотик. Его анестезия. Пока он держит её, пока он чувствует её вкус и ритм, ему не нужно уничтожать реальность, чтобы почувствовать себя заполненным.
Он нашел замену энтропии.
— Тогда не отпускай, — прошептала Лира. Она подняла руку (ту, здоровую) и зарылась пальцами в его волосы. Они были мягкими и холодными, как шелк на морозе. — Держи меня.
— Я не отпущу, — ответил он. — Даже если ты попросишь. Теперь ты часть моей архитектуры. Несущая конструкция.
Тьма, которая все еще клубилась вокруг него остаточным шлейфом, начала втягиваться под его кожу.
Шипы исчезли. Аура успокоилась.
Он вернул себе контроль.
Кассиан медленно поднял голову. Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ей в лицо.
Его глаза все еще были черными провалами без белков, но теперь в них горел разум. Холодный, острый, расчетливый интеллект.
Он провел большим пальцем по её щеке, стирая грязь.
— Мы живы, — констатировал он с легким удивлением.
— Мы победили? — спросил Лира.
Кассиан огляделся.
Большой Зал перестал существовать. Крыши не было. Стены были проломлены. Пол превратился в кратер.
В углах зала, выбираясь из-под обломков, начали появляться фигурки студентов. Они выглядели как муравьи, выжившие после того, как на муравейник наступил сапог.
— Мы выжили, — поправил Кассиан. — А победа... победа — это то, что пишут в учебниках те, кто остался стоять.