Теперь за Лирой следили. Она не знала, кто первым сделал шаг, но понимала, что следующая ошибка может стоить ей жизни.
Лира вышла из башни с неполным ответом, но с новым именем в списке подозреваемых.
Руины часовни возвышались в центре Увядшего Сада, словно обглоданный временем скелет гигантского зверя. Когда-то это было место молитвы первым богам звука, но теперь стрельчатые арки обрушились, а витражи превратились в цветную пыль, смешанную с грязью.
Здесь, в эпицентре Безэховой Зоны, тишина приобрела физическую массу. Она давила на плечи, как свинцовый плащ. Лира чувствовала, как каждое движение требует усилия, словно она идет по дну глубоководной впадины.
Она увидела его сразу.
Кассиан стоял под единственной уцелевшей аркой.
Он стоял спиной к ней, абсолютно неподвижно. Если бы Лира не знала, что он — живой (или условно живой) объект, она приняла бы его за статую. Его поза была неестественно расслабленной, руки опущены вдоль тела, голова чуть запрокинута. Он смотрел на каменного ангела, который лежал в траве — у статуи были отбиты крылья и лицо, остался лишь торс, покрытый черной плесенью.
Лира остановилась в десяти шагах.
Ее сердце билось с перебоями, пытаясь протолкнуть густую кровь через сузившиеся сосуды. Инстинкт, вопящий «беги», перешел на ультразвук и затих, перегорев от перенапряжения. Остался только холодный, кристально чистый ужас.
Она разглядывала легенду.
Кассиан выглядел как юноша лет двадцати. Высокий, с пепельно-белыми волосами, которые не шевелились от ветра, потому что ветра здесь не было. Он был одет в простой, старомодный сюртук, который, казалось, был соткан из теней.
Но было в нем что-то глубоко неправильное. Эффект «зловещей долины», от которого волосы на затылке вставали дыбом.
Он не дышал. Его плечи не поднимались и не опускались. Он не переносил вес с ноги на ногу. Он был абсолютно статичен, как нарисованная фигура, вклеенная в трехмерный мир. Он существовал вне времени, вне биологии.
Лира медленно, стараясь не делать резких движений, достала из внутреннего кармана флейту.
Это был ее лучший инструмент. Вырезанная из лучевой кости человека, отполированная до блеска, с серебряными клапанами. Кость — лучший резонатор для смерти. Дерево впитывает жизнь, металл — холод, а кость помнит вибрацию, которая когда-то была голосом.
Она поднесла инструмент к губам. Кость была теплой, нагретой ее телом, — единственный теплый предмет в этом ледяном аду.
Лира не собиралась атаковать. Атаковать Резонатора звуком — это все равно что пытаться утопить океан, плеснув в него стакан воды.
Она собиралась говорить.
Она закрыла глаза, вспоминая то, что услышала в комнате Амелии. То, что записала в своей памяти. Ледяную, космическую мелодию убийцы.
Но она не стала копировать ее. Копия была бы оскорблением.
Лира набрала в легкие разреженный, мертвый воздух. И выдохнула первую ноту.
Звук родился с трудом. Он был тихим, ломким, похожим на хруст тонкого льда. Воздух сопротивлялся, пытаясь задушить мелодию в зародыше, но костяная флейта завибрировала, прорезая ткань тишины.
Лира заиграла тему убийства. Те же интервалы, та же сложная структура. Но она изменила тональность.
Убийца (кто бы он ни был) играл ее в мажоре — торжествующем, хищном, полном голодного экстаза.
Лира перевела ее в дорийский лад.
Мелодия изменилась. Она перестала быть гимном пожирания. Она стала плачем. Она стала вопросом, полным меланхолии и понимания. Лира вплела в нее свой собственный резонанс — эхо своего одиночества, своей изоляции в башне из сарказма и книг.
«Я слышу твою музыку, — говорила флейта. — Я слышу, что она на самом деле значит. Это не голод. Это тоска».
Эффект был мгновенным.
Реальность дрогнула.
Кассиан не развернулся. Он не сделал шага.
В одну секунду он стоял спиной к ней у арки. В следующую долю секунды — между кадрами моргания — он исчез оттуда и материализовался прямо перед ней.
Без звука. Без вытеснения воздуха. Просто ошибка монтажа вселенной.
Лира не успела отшатнуться. Она застыла, продолжая держать флейту у губ, хотя пальцы свело судорогой.