Он стоял так близко, что она могла бы коснуться его ресниц.
Теперь она видела его лицо. И это было самое страшное, что она видела в своей жизни.
Оно было безупречно красивым, симметричным до тошноты. Кожа — белая, как мрамор, но полупрозрачная, и под ней, вместо голубых вен, пульсировала черная сеть сосудов.
Но глаза...
У него не было белков. Не было радужки. Его глаза были двумя провалами в космос. Чернота, в которой, если смотреть долго, можно было увидеть рождение и смерть далеких, холодных звезд. Это был взгляд существа, которое видело, как остывает вселенная.
Он смотрел на нее.
И Лира почувствовала, как ее разум начинает трещать по швам.
Он не говорил. Ему не нужны были связки. Он был Резонатором. Он просто спроецировал свое состояние на нее.
УДАР.
Лиру сбило с ног не физической силой, а ментальной тяжестью. Она упала на колени, больно ударившись о камни, но каким-то чудом не выронила флейту.
В ее голове взорвалась сверхновая тишины.
ХОЛОД.
Это была не температура. Это было отсутствие движения атомов. Лира перестала чувствовать свое тело. Она перестала чувствовать время. Она висела в черной пустоте, где не было ни верха, ни низа, ни надежды, ни бога. Только бесконечное, звенящее НИЧТО.
Это было то, что чувствовал он. Каждую секунду своего существования.
Абсолютное одиночество. Одиночество камня в космосе.
Из носа Лиры хлынула кровь, заливая губы, подбородок, капая на костяную флейту. В ушах зазвенело так, словно лопнула струна внутри черепа. Ее рассудок, привыкший к защите цинизмом, сминался, как бумажный стаканчик.
«Прекрати...» — попыталась подумать она, но мысли рассыпались в пыль.
Но она не прекратила играть.
Это было безумием. Рефлексом. Ее пальцы, живущие своей жизнью, продолжали нажимать на клапаны. Мелодия сбилась, стала хриплой, булькающей от крови, но она не прервалась. Лира продолжала играть этот чертов дорийский лад.
Она отвечала Бездне.
«Я здесь. Ты не один. Я слышу тебя».
Ее упрямство стало якорем. Крошечной, дрожащей точкой тепла в океане его холода.
Давление внезапно исчезло.
Так же резко, как и появилось. Словно кто-то выключил рубильник гравитации.
Лира судорожно втянула воздух, закашлявшись кровью. Она стояла на коленях в грязи, все еще сжимая флейту.
Кассиан стоял над ней. Он наклонился. Его лицо было в сантиметрах от ее лица.
В его черных глазах-провалах что-то изменилось. Звезды в них перестали вращаться хаотично. Они замерли.
Впервые за сотни лет в его взгляде не было равнодушия хищника к еде. Там было... недоумение.
Шок узнавания.
Он смотрел на нее не как на кусок мяса, наполненный магией. Он смотрел на нее как на аномалию. Как на зеркало, которое вдруг отразило его, но не разбилось.
Он медленно протянул руку. Его пальцы в черной перчатке зависли у ее щеки, там, где текла дорожка крови.
Лира замерла, ожидая смерти. Ожидая, что сейчас он коснется ее и «выпьет», как выпил того дрозда.
Но он не коснулся.
Он провел пальцем по воздуху в миллиметре от ее кожи, словно считывая вибрацию ее страха и ее музыки.
Его губы, бледные и бескровные, едва заметно шевельнулись. Звука не было. Но в голове Лиры, уже не болезненным ударом, а тихим, шелестящим эхом, прозвучало одно слово.
«Громко».
Это не было обвинением. Это была констатация факта. Она была слишком живой, слишком громкой, слишком настоящей для его мертвого мира.
Кассиан выпрямился. Тень вокруг него сгустилась, став плотной, как ткань.
Он посмотрел на флейту в ее руках. На долю секунды Лире показалось, что в его черных глазах мелькнуло что-то похожее на... одобрение? Нет, это было слишком человеческое слово.
Это был интерес. Хищнический, научный интерес.
— Ты... — прохрипела Лира, сплевывая кровь. — Ты... не...
Она хотела сказать «не убийца». Но язык не поворачивался. Он был убийцей. Он был самой смертью.
Он посмотрел на нее в последний раз. И исчез.