Амелия медленно, преодолевая сопротивление загустевшего воздуха, подняла взгляд.
Крышка рояля была поднята и отполирована до зеркального блеска. В черном лаке отражались ее собственные руки, ее бледное лицо с расширенными от ужаса глазами... и то, что стояло у нее за спиной.
Она не слышала шагов. В этом вакууме шаги были невозможны.
Существо в отражении не было человеком. Это был силуэт, словно грубо вырезанный ножницами из самой ткани реальности. Там, где должна быть фигура, зияла дыра в пространстве — чернота более глубокая, чем обсидиан стен. Она не отражала свет, она поглощала его. У существа не было лица, но Амелия чувствовала на себе взгляд. Тяжелый, древний, лишенный всякой человеческой теплоты или даже злобы.
Это был взгляд голода. Голода геологических масштабов.
Амелия попыталась вскочить, но ее тело предало ее. Акустический вакуум парализовал не только звук, но и волю. Она чувствовала себя насекомым, попавшим в каплю янтаря. Воздух вокруг нее стал холодным — настолько холодным, что капельки пота на ее лбу мгновенно превратились в иней. Этот холод проникал сквозь одежду, сквозь кожу, прямо в кости, заставляя костный мозг стыть.
Тень в зеркале рояля шевельнулась. Она не шла, она перетекала, меняя геометрию, приближаясь.
Амелия открыла рот в беззвучном крике. «Юлиан! Кто-нибудь! Мама!»
Она попыталась использовать свой дар — Эмпатическую Гармонию. Она попыталась сплести заклинание паники, выбросить в эфир волну чистого ужаса, которая должна была пробить щиты зала и привлечь внимание дежурных преподавателей.
Но существо положило руку ей на плечо.
Прикосновение не было физическим. Это было ощущение, будто к ее оголенной душе приложили кусок сухого льда. Боль была ослепительной, белой, выжигающей мысли.
Амелия увидела, как из ее груди, сквозь ткань блузки, начинают вытягиваться тонкие, светящиеся нити. Это была не кровь. Это была ее магия. Ее музыка. Ее суть.
Нити вибрировали, натянутые, как струны скрипки. Существо перебирало их своими невидимыми пальцами. И в голове Амелии, в обход ушей, зазвучала музыка.
Это был диссонанс. Чудовищная, невозможная какофония. Звук разрываемых сухожилий, звук трескающегося льда на озере, звук последних вздохов умирающих звезд. Это была симфония пустоты.
Существо не убивало ее быстро. Оно дегустировало.
Амелия чувствовала, как ее воспоминания выцветают. Вот исчезло лицо матери. Вот забылся вкус вишневого пирога. Вот стерлось имя Юлиана... Кто такой Юлиан? Почему ей было так больно из-за него? Боль ушла. Осталась только звенящая, ледяная пустота.
Она видела свои руки, лежащие на клавишах. Они начинали усыхать, кожа становилась серой, похожей на пергамент. Жизнь вытекала из нее, всасываясь в черную дыру за спиной. Процесс «выпатрошивания» был не хирургическим — он был музыкальным. Ее душу разматывали, как клубок, находя нужную тональность, чтобы оборвать ее на самой высокой ноте.
Последнее, что осознала Амелия, прежде чем ее зрение померкло, была странная, чужеродная мысль, не принадлежащая ей. Она эхом отдалась в ее пустеющем черепе. Это было не торжество убийцы. Это было разочарование гурмана.
«Слишком... громко. Слишком много страха. Мало гармонии».
Тень сделала резкое движение, словно дирижер, обрывающий оркестр.
Нити души лопнули.
Тело Амелии, теперь лишь пустая оболочка, лишенная магии, памяти и дыхания, мягко осело на клавиши рояля. Раздался глухой, уродливый звук — множество нот, нажатых одновременно мертвым весом. Этот звук был единственным, что прозвучало в комнате за последние пять минут.
Вакуум исчез. В зал ворвался обычный воздух, пахнущий пылью и старыми книгами. Свечи в настенных канделябрах, погасшие в момент появления гостя, вспыхнули снова, но их пламя было слабым и дрожащим.
В комнате №7 воцарилась тишина. Но теперь это была обычная тишина мертвых. И в ней, едва уловимо, как послезвучие колокола, все еще висела та самая чужеродная, диссонансная нота — подпись художника, закончившего свой шедевр.