Она не знала наверняка, где он был. Но она знала резонанс вины. Юлиан скрывал что-то постыдное. Что-то мелкое и грязное, что разрушило бы его образ идеального принца. Может быть, наркотики. Может быть, другая девушка. Может быть, трусость.
— Ты стервятник, — прошипел Юлиан, но в его глазах плескался ужас. Он понял, что она видит его насквозь. — Ты питаешься чужим горем.
— Лучше быть стервятником, чем павлином с вырванным хвостом, — ответила Лира.
Она обошла его. Медленно, с достоинством.
Юлиан остался стоять посреди зала, красный пятнами, сжимая кулаки. Он хотел ударить ее в спину — Лира чувствовала, как в его ладони собирается сгусток звуковой магии. Воздух за ее спиной наэлектризовался.
Но он не ударил.
Потому что он был трусом. И потому что в этот момент, когда Лира проходила мимо столов, никто больше не смеялся. Студенты смотрели на нее с новым выражением. Не с презрением.
С опаской.
От «городской сумасшедшей» веяло такой ледяной, спокойной силой, что инстинкт самосохранения заставлял их вжимать головы в плечи. Она несла на себе запах Увядшего Сада, запах «Безэховой Зоны». И хотя они не понимали, что это такое, их внутренние звери чувствовали присутствие высшего хищника.
Лира вышла из зала, не оглядываясь.
Двери захлопнулись за ней, отсекая свет и шум. Она снова оказалась в полумраке коридора.
Ее колени подогнулись, и ей пришлось прислониться к стене, чтобы не сползти на пол. Стычка истощила последние силы.
Но она улыбнулась. Впервые за день. Это была злая, кривая улыбка.
Юлиан Ван Дорн объявил ей войну. Он хотел сделать ее изгоем.
Что ж. Он опоздал. Она уже не была частью их общества. Она принадлежала другому миру — миру тишины и теней. И у нее появился союзник, по сравнению с которым Юлиан был просто шумным ребенком с погремушкой.
Лира оттолкнулась от стены и побрела в свою комнату. Ей нужно было расшифровать дневник. Ей нужно было узнать, кто на самом деле убивает студентов, пока такие, как Юлиан, играют в королей песочницы.
Лира вышла из башни с неполным ответом, но с новым именем в списке подозреваемых.
Дверь комнаты захлопнулась, и лязг замка прозвучал как выстрел в тишине подземелья.
Лира прислонилась спиной к холодному дереву и сползла вниз, пока не села на пол. Ноги, державшие ее во время дуэли взглядов с Юлианом, наконец отказали.
Ее трясло.
Это был не страх. Страх остался в Увядшем Саду, выжженный ледяным взглядом Кассиана. Это был «откат» — реакция организма на переизбыток некротической энергии. Ее вены горели, словно по ним пустили жидкий азот. Кончики пальцев онемели. В ушах стоял тонкий, назойливый писк — звук перегруженных нервов.
Комната встретила ее привычным запахом пыли, воска и формалина. Банки на полках тускло мерцали в темноте, как глаза глубоководных рыб. Элоди, к счастью, не было — соседка, вероятно, пряталась в библиотеке или у кого-то из подруг, напуганная утренним разговором.
Лира была одна.
Она стянула пальто, бросив его в угол. Ей хотелось содрать с себя кожу, пропитанную взглядами толпы и мертвым воздухом Сада. Но времени на истерику не было.
Она подползла к своему тайнику — неприметной доске в полу под кроватью, защищенной простеньким, но эффективным акустическим барьером. Щелчок пальцами — и барьер спал.
Лира достала папку, которую украла из комнаты Амелии.
Это была ее добыча. Ее трофей. То, ради чего она рисковала свободой и жизнью.
Она перебралась к рабочему столу, зажгла единственную свечу в тяжелом медном подсвечнике и разложила бумаги.
Ноты. Бесконечные этюды, гаммы, упражнения для развития пальцев. Амелия была трудягой. На полях были пометки карандашом: «Держи темп», «Не спеши», «Юлиан будет недоволен».
Лира перебирала листы, чувствуя легкую тошноту. Эти бумаги ещё хранили отпечаток тепла рук жертвы. Она вторгалась в чужую жизнь, копалась в чужом белье.
— Прости, Амелия, — прошептала она, не чувствуя, впрочем, раскаяния. — Но тебе это уже не понадобится.
Она искала аномалии.