Сначала всё казалось обычным. Скучные партитуры для дуэта. Романтические баллады, которые Амелия, вероятно, писала для Юлиана (примитивные, полные сладких терций).
Но потом Лира наткнулась на это.
Лист нотной бумаги, спрятанный между страницами сонаты Бетховена. Он отличался на ощупь. Бумага была более плотной, шершавой, словно ее много раз комкали и разглаживали.
На листе не было названия. Не было ключа. Не было тактовых черт.
Вся страница была испещрена черными точками нот. Они скакали по линейкам хаотично, безумно, напоминая кардиограмму человека в момент инфаркта. Штили нот были нарисованы с сильным нажимом, местами прорывающим бумагу. Чернила расплылись, словно на них капали слезы... или пот.
Это была не музыка. Сыграть это было невозможно — пальцы сломались бы, пытаясь взять такие интервалы.
Лира надела очки с увеличительными стеклами и придвинула свечу ближе.
— Шифр, — выдохнула она.
В «Элизиуме» учили музыкальной криптографии. Это был старый, аристократический способ передачи сообщений, который вышел из моды сто лет назад. Но Амелия была из старой семьи. Она знала коды.
Лира схватила чистое перо и лист бумаги. Ее усталость как рукой сняло. Мозг, получивший интеллектуальную задачу, заработал в режиме форсажа.
Она начала переводить.
До-диез малой октавы. Пауза. Си-бемоль. Тритон — интервал дьявола.
Тритон означал опасность. Предупреждение.
Лира выписывала буквы, соответствующие нотам. Сначала это казалось бессмыслицей. Набор согласных. Но потом она поняла принцип сдвига. Амелия использовала «Зеркальный Ключ» — шифр, который читается, если перевернуть интервалы.
Буквы начали складываться в слова.
«...сегодня снова...»
«...урок...»
«...больно...»
Лира писала быстрее, перо скребло по бумаге, вторя стуку ее сердца.
«Он заставляет меня играть это. Он говорит, что это раскроет мой дар. Но я чувствую, как музыка ест меня. Она не дает, она забирает».
Амелия писала не о Юлиане. Юлиан был требователен, но он был музыкантом, а не мясником. Здесь речь шла о ком-то другом. О наставнике.
«Я видела его глаза, когда я ошибаюсь. Они меняются. Стекло становится льдом».
Лира нахмурилась. О ком это?
Она перевела следующий пассаж. Ноты здесь были написаны дрожащей рукой, с кляксами.
«Все говорят про Резонатора. Все боятся Башни. Они идиоты. Монстр не в башне. Монстр ходит по коридорам. Он носит мантию. Он улыбается».
Лира замерла.
Мантия. Значит, преподаватель. Или кто-то из старших магистров.
«Он дал мне новые ноты. Сказал, что это "Музыка Сфер". Но это музыка подвала. Когда я играю ее, в комнате становится холодно. Я слышу, как кто-то скребется в стены. Он говорит, что это эхо. Но я знаю. Это он. Он питается мной».
Лира отложила перо. Ее руки были холодными.
Амелия не была убита внезапно. Ее готовили. Ее «мариновали» неделями, заставляя играть запрещенные гармонии, которые истончали ее душу, делали ее мягкой и податливой для извлечения.
Это был не Кассиан.
Кассиан, которого Лира видела в саду, был стихией. Он был ураганом. Ураган не плетет интриг. Ураган не дает уроков музыки. Ураган просто сносит крышу.
Убийца — человек.
Человек, который изучил природу Кассиана. Человек, который нашел способ имитировать «Симфонию Пустоты».
Лира вернулась к тексту. Оставалась последняя строчка. Самая неразборчивая. Ноты здесь были сбиты в кучу, словно Амелия писала это в полной темноте, на ощупь.
Лира прищурилась, разбирая каракули.
«Си. Ля. Соль-диез. Фа...»
«Я видела его отражение. В зеркале рояля. Когда он думал, что я не смотрю. Его лицо... оно сползло. Под ним ничего нет. Только голод. Я должна рассказать Матроне. Завтра. Я пойду к ней завтра».
Запись обрывалась.
Завтра не наступило. Амелия исчезла именно в ту ночь, когда сделала эту запись.
Лира откинулась на спинку стула. Свеча догорала, отбрасывая длинные, пляшущие тени на стены, заставленные банками с эссенциями.
Теперь всё встало на свои места.