Он не дышал. Его плечи не поднимались и не опускались. Он не переносил вес с ноги на ногу. Он был абсолютно статичен, как нарисованная фигура, вклеенная в трехмерный мир. Он существовал вне времени, вне биологии.
Лира медленно, стараясь не делать резких движений, достала из внутреннего кармана флейту.
Это был ее лучший инструмент. Вырезанная из лучевой кости человека, отполированная до блеска, с серебряными клапанами. Кость — лучший резонатор для смерти. Дерево впитывает жизнь, металл — холод, а кость помнит вибрацию, которая когда-то была голосом.
Она поднесла инструмент к губам. Кость была теплой, нагретой ее телом, — единственный теплый предмет в этом ледяном аду.
Лира не собиралась атаковать. Атаковать Резонатора звуком — это все равно что пытаться утопить океан, плеснув в него стакан воды.
Она собиралась говорить.
Она закрыла глаза, вспоминая то, что услышала в комнате Амелии. То, что записала в своей памяти. Ледяную, космическую мелодию убийцы.
Но она не стала копировать ее. Копия была бы оскорблением.
Лира набрала в легкие разреженный, мертвый воздух. И выдохнула первую ноту.
Звук родился с трудом. Он был тихим, ломким, похожим на хруст тонкого льда. Воздух сопротивлялся, пытаясь задушить мелодию в зародыше, но костяная флейта завибрировала, прорезая ткань тишины.
Лира заиграла тему убийства. Те же интервалы, та же сложная структура. Но она изменила тональность.
Убийца (кто бы он ни был) играл ее в мажоре — торжествующем, хищном, полном голодного экстаза.
Лира перевела ее в дорийский лад.
Мелодия изменилась. Она перестала быть гимном пожирания. Она стала плачем. Она стала вопросом, полным меланхолии и понимания. Лира вплела в нее свой собственный резонанс — эхо своего одиночества, своей изоляции в башне из сарказма и книг.
«Я слышу твою музыку, — говорила флейта. — Я слышу, что она на самом деле значит. Это не голод. Это тоска».
Эффект был мгновенным.
Реальность дрогнула.
Кассиан не развернулся. Он не сделал шага.
В одну секунду он стоял спиной к ней у арки. В следующую долю секунды — между кадрами моргания — он исчез оттуда и материализовался прямо перед ней.
Без звука. Без вытеснения воздуха. Просто ошибка монтажа вселенной.
Лира не успела отшатнуться. Она застыла, продолжая держать флейту у губ, хотя пальцы свело судорогой.
Он стоял так близко, что она могла бы коснуться его ресниц.
Теперь она видела его лицо. И это было самое страшное, что она видела в своей жизни.
Оно было безупречно красивым, симметричным до тошноты. Кожа — белая, как мрамор, но полупрозрачная, и под ней, вместо голубых вен, пульсировала черная сеть сосудов.
Но глаза...
У него не было белков. Не было радужки. Его глаза были двумя провалами в космос. Чернота, в которой, если смотреть долго, можно было увидеть рождение и смерть далеких, холодных звезд. Это был взгляд существа, которое видело, как остывает вселенная.
Он смотрел на нее.
И Лира почувствовала, как ее разум начинает трещать по швам.
Он не говорил. Ему не нужны были связки. Он был Резонатором. Он просто спроецировал свое состояние на нее.
УДАР.
Лиру сбило с ног не физической силой, а ментальной тяжестью. Она упала на колени, больно ударившись о камни, но каким-то чудом не выронила флейту.
В ее голове взорвалась сверхновая тишины.
ХОЛОД.
Это была не температура. Это было отсутствие движения атомов. Лира перестала чувствовать свое тело. Она перестала чувствовать время. Она висела в черной пустоте, где не было ни верха, ни низа, ни надежды, ни бога. Только бесконечное, звенящее НИЧТО.
Это было то, что чувствовал он. Каждую секунду своего существования.
Абсолютное одиночество. Одиночество камня в космосе.
Из носа Лиры хлынула кровь, заливая губы, подбородок, капая на костяную флейту. В ушах зазвенело так, словно лопнула струна внутри черепа. Ее рассудок, привыкший к защите цинизмом, сминался, как бумажный стаканчик.
«Прекрати...» — попыталась подумать она, но мысли рассыпались в пыль.
Но она не прекратила играть.
Это было безумием. Рефлексом. Ее пальцы, живущие своей жизнью, продолжали нажимать на клапаны. Мелодия сбилась, стала хриплой, булькающей от крови, но она не прервалась. Лира продолжала играть этот чертов дорийский лад.
Она отвечала Бездне.
«Я здесь. Ты не один. Я слышу тебя».
Ее упрямство стало якорем. Крошечной, дрожащей точкой тепла в океане его холода.
Давление внезапно исчезло.
Так же резко, как и появилось. Словно кто-то выключил рубильник гравитации.