Она опустила голову и двинулась вдоль стены, стараясь стать невидимой.
Но у «Элизиума» были свои законы. Жертва, показавшая слабость, привлекает хищников. А Лира сейчас фонила слабостью. Ее аура была истерзана контактом с Кассианом, она была открыта, как свежая рана.
— О, смотрите, кто выполз из могилы.
Голос прорезал общий гул, как нож масло. Он был громким, театрально поставленным, рассчитанным на то, чтобы его услышали даже в дальних углах.
Юлиан Ван Дорн.
Лира замерла. Она не хотела останавливаться, но Юлиан и его свита уже перекрыли проход.
Он сидел за центральным столом «Боевых Гармоний» (хотя сам был с другого факультета, его статус позволял ему сидеть где угодно). Вокруг него были его верные подпевалы. Юлиан выглядел так, словно только что сошел с обложки модного журнала для магов: идеально выглаженный камзол, бокал с рубиновым вином в руке, небрежная поза хозяина жизни.
Но Лира видела другое.
Она видела, что его зрачки расширены — действие стимуляторов. Она видела, что его смех был слишком громким, слишком истеричным. Она видела, что его аура пульсирует грязным, болотным цветом.
Ему было страшно. Исчезновение Амелии выбило почву у него из-под ног, и теперь ему нужно было срочно восстановить контроль. Ему нужен был кто-то, на ком можно сорваться. Кто-то слабый. Кто-то презираемый.
Лира была идеальной мишенью.
— Воронова, — Юлиан встал, и зал начал затихать. Студенты поворачивали головы, предвкушая шоу. — Ты выглядишь так, будто тебя только что выкопали.
Свита захихикала.
Лира подняла на него взгляд. Ее глаза, обычно серые и спокойные, сейчас были темными от расширенных зрачков. В них всё ещё отражалась тьма Сада.
— Дай пройти, Юлиан, — сказала она тихо. Ее голос был хриплым, сорванным.
— Пройти? — Юлиан сделал шаг к ней, блокируя путь. Он был выше ее на голову. Он нависал над ней, излучая агрессию и запах дорогого вина. — Куда ты так спешишь? Обратно в свой морг?
Он протянул руку и брезгливо коснулся рукава ее пальто, там, где была засохшая кровь (ее собственная кровь, пролившаяся в Саду).
— Что это? — громко спросил он, поворачиваясь к публике. — Кровь? Опять проводила эксперименты на трупах? Или, может быть, ты решила сама приобщиться к темным искусствам?
Толпа загудела. Обвинение в темной магии было серьезным, но в устах Юлиана оно звучало как грязная шутка.
— Говорят, ты была последней, кто видел Амелию, — продолжил Юлиан, понизив голос, но так, чтобы акустика зала разнесла его слова. — Говорят, ты крутилась возле репетиционной. Что ты там делала, Воронова? Собирала эхо ее неудач? Или, может быть...
Он наклонился к ее лицу. Его глаза блестели злым, пьяным блеском.
— ...может быть, ты наслаждалась? Ты ведь любишь, когда всё вокруг мертвое и тихое. Живые люди для тебя слишком сложны, верно? Тебе проще общаться с теми, кто не может сказать тебе «нет».
Это был удар ниже пояса. Обвинение в некрофилии — не физической, а ментальной. Он бил по ее одиночеству, по ее изоляции, по ее инаковости.
Зал взорвался смехом. Это был жестокий, лающий смех стаи, которая видит, как альфа треплет изгоя. Девушки за соседними столами прикрывали рты ладошками, парни улюлюкали.
Лира чувствовала, как этот смех бьет ее по барабанным перепонкам. Раньше она бы сжалась. Раньше она бы попыталась убежать или огрызнуться какой-нибудь колкостью про его технику игры.
Но не сегодня.
После того, что она пережила час назад, после того, как она стояла лицом к лицу с Бездной и Бездна узнала ее... этот смех казался ей не обидным. Он казался ей... жалким.
Шум. Просто бессмысленный биологический шум.
Юлиан Ван Дорн, золотой мальчик, будущая звезда, сейчас казался ей картонной куклой. Маленьким, испуганным ребенком, который кричит в темноте, чтобы не слышать тишины.
Лира медленно, очень медленно сняла перчатку с правой руки.
Смех в первых рядах стих. Люди увидели ее руку. Кожа была бледной, почти синей от холода, а пальцы все еще подрагивали от остаточного резонанса.
Она не стала использовать магию. Ей не нужно было заклинание.
Она посмотрела Юлиану прямо в глаза. И «включила» свой дар. Она не слушала его слова. Она слушала его суть.
Под слоем бравады, под слоем ярости, там, глубоко внутри, звучала тонкая, визгливая нота.
Страх.
Панический, животный страх разоблачения.
— Ты кричишь так громко, Юлиан, — сказала Лира.
В зале стало тихо. Ее тихий голос прорезал пространство эффективнее, чем его крик. В нем была та же странная, нечеловеческая вибрация, которую она переняла у Кассиана. Холод.