Лира занесла услышанный интервал в блокнот и поставила рядом дату. Теперь у расследования была точка отсчета.
Утро в консерватории «Элизиум» никогда не начиналось с пения птиц или солнечных лучей. Оно начиналось с вибрации.
Лира Воронова проснулась от того, что сам камень замка гудел, резонируя с тысячами просыпающихся эго. Для Акустического Некроманта, чьи нервные окончания были оголены и настроены на восприятие тончайших колебаний эфира, это было сродни пробуждению внутри работающего трансформатора.
Она села на кровати, потирая виски. Голова раскалывалась. Это был не просто шум — это был ментальный ил, стекающийся в коридоры: страх перед экзаменами, зависть к более талантливым соседям, похоть, амбиции, скрытая ненависть. Симфония живых была отвратительна. Она была фальшивой, сбивчивой и грязной. Мертвые, по крайней мере, всегда звучали в одной тональности — тональности честной, холодной правды.
Лира потянулась к тумбочке и взяла свои наушники. Это была не обычная техника, а артефакт, созданный ею самой: тяжелые чашки, обитые кожей виверны, с впаянными внутрь рунами тишины. Она надела их, и мир наконец-то стал терпимым. Гул превратился в далекое, безопасное гудение, словно шум прибоя за толстым стеклом.
Она оделась быстро, привычными, отточенными движениями. Черная водолазка под горло, длинная юбка из плотной ткани, скрывающая тяжелые ботинки. И перчатки. Всегда перчатки. Тонкая лайка, пропитанная составом, блокирующим тактильную эмпатию. Касаться перил или дверных ручек голыми руками в этом месте было равносильно тому, чтобы лизать пол в инфекционном отделении. Слишком много остаточных эмоций. Слишком много грязи.
Выйдя в коридор, Лира мгновенно почувствовала себя инородным телом в кровотоке гиганта.
Коридоры «Элизиума» были широкими, с высокими стрельчатыми сводами, но сейчас они казались тесными. Студенты текли сплошным потоком. Здесь царила жесткая, хищная иерархия, понятная без слов.
По центру шли «Боевые Гармонии» — факультет боевых магов. Они не уступали дорогу. Они шли клином, их голоса были громкими, грубыми, заполняющими пространство. От них пахло потом, кожей и жженой серой. Один из первокурсников-целителей не успел отскочить, и здоровяк с эмблемой барабана на мантии просто снес его плечом, даже не замедлив шаг. Смех, последовавший за этим, был похож на лай.
В тенях, ближе к стенам, скользили Иллюзионисты. Их шаги были беззвучными, а силуэты — размытыми. Они перешептывались, и их шепот, усиленный магией, казался змеиным шипением, возникающим прямо за ушной раковиной. Они плели интриги даже по пути на завтрак.
Лира шла по самой кромке, прижимая к груди папку с нотами. В своих наушниках она была в капсуле, в батискафе, опускающемся на дно океана, кишащего акулами.
Внезапно поток людей перед ней расступился. Разделился, как море перед Моисеем, но не из уважения, а из смеси страха и обожания.
Навстречу шёл Юлиан Ван Дорн.
«Золотой мальчик» «Элизиума». Потомок древнего рода, виртуоз, чья магия была столь же мощной, сколь и нарциссичной. Он выглядел безупречно: камзол сидел как влитой, светлые волосы уложены волосок к волоску, на лице — выражение скучающего превосходства. Вокруг него вилась свита — те, кто надеялся погреться в лучах его славы или просто боялся стать его врагом.
Лира заметила деталь, которую пропустили другие. Юлиан улыбался, но уголок его рта едва заметно дергался. Его пальцы, сжимавшие трость с набалдашником из слоновой кости, побелели от напряжения. Его аура, обычно сияющая ровным золотом, сегодня была рваной, с вкраплениями грязно-зеленого цвета. Цвета раздражения и тревоги.
Он искал кого-то глазами. Амелию. Его партнера, его «аккомпанемент». И тот факт, что ее не было рядом, выбивал его из колеи.
Лира попыталась пройти мимо, став тенью, но Юлиан, заметив ее, намеренно изменил траекторию.
Удар плечом был расчетливым и жестким. Не достаточно сильным, чтобы сбить с ног, но достаточно ощутимым, чтобы заставить ее пошатнуться и выронить папку. Листы пергамента разлетелись по мраморному полу.
Наушники съехали с одного уха, и в сознание Лиры ворвался шум. Смешки свиты. Шепот зевак.
Юлиан остановился. Он смотрел на нее сверху вниз, брезгливо сморщив нос, словно наступил на что-то липкое.
— Воронова, — произнес он. Его голос был поставленным баритоном, инструментом власти. — Смотри, куда идешь. Или твои мертвецы совсем лишили тебя зрения?