Но зачем?
Власть? Бессмертие? Или просто безумное желание стать Богом Звука?
Лира посмотрела на свою руку. Шрам от холода, полученный в саду, уже исчез, но фантомное ощущение прикосновения Кассиана осталось.
Она поняла, в какую игру ввязалась.
Она думала, что ищет Кассиана, чтобы доказать, что он существует. Но Кассиан оказался невиновен. Настоящее зло носило человеческое лицо, здоровалось с ней в коридорах, возможно, даже хвалило ее успехи.
И этот человек сейчас находился в замке. Может быть, прямо сейчас он проходил мимо ее двери, прислушиваясь к ее дыханию.
Взгляд Лиры упал на зеркало, висевшее на стене.
В тусклом свете свечи ее собственное отражение казалось чужим. Бледная, с темными кругами под глазами, с расширенными зрачками.
«Он смотрит на меня из зеркала», — писала Амелия.
Лира резко задула свечу, погружая комнату в спасительную темноту.
Ей вдруг показалось, что если она будет смотреть в зеркало слишком долго, то увидит за своим плечом не пустую комнату, а улыбающуюся тень в мантии преподавателя.
Она сжала нотный лист в руке. Теперь это была не просто улика. Это был смертный приговор.
Если убийца узнает, что у нее есть этот дневник, она следующая.
— Ну что ж, — прошептала Лира в темноту. — Ты хочешь играть в прятки? Давай сыграем. Только теперь водить буду я.
Она спрятала лист обратно в тайник, под защиту рун.
Ей нужно было спать. Завтра ей предстояло посмотреть в глаза каждому преподавателю «Элизиума» и попытаться увидеть там Бездну.
Ей придется вернуться в Сад, но не ради Кассиана. Сначала она должна была проверить, кто изменил журнал доступа.
Лира легла на кровать, не раздеваясь, сжимая под подушкой костяной стилет. Сон не шел. В тишине комнаты ей казалось, что она слышит, как по коридорам замка ходит кто-то, чьи шаги звучат как фальшивые ноты в идеальной тишине.
Глава 4. 1
Время в комнате Лиры потеряло линейность. Оно свернулось в вязкую, душную спираль, пахнущую остывшим воском и пережженным кофе.
За окном была глубокая ночь — тот час, когда даже магические фонари в парке приглушали свой свет, а камни «Элизиума» остывали, потрескивая от напряжения. Но внутри лаборатории Лиры воздух был горячим и спертым.
Она сидела за столом, сгорбившись над украденным дневником Амелии.
Её глаза, красные от напряжения и сухости, слезились. Линзы очков-луп запотели. Руки в перчатках дрожали мелкой, противной дрожью — последствие магического истощения и бессонницы. Она не спала уже двое суток, поддерживая себя настойкой из корня мандрагоры и чистого кофеина.
Перед ней лежали инструменты: набор костяных камертонов, разложенных по размеру — от крошечного, вырезанного из слуховой косточки младенца, до массивного, сделанного из бедренной кости великана.
— Не сходится, — прохрипела Лира, отбрасывая перо. — Это не просто ноты. Это бред.
Она в сотый раз проигрывала в голове последовательность, записанную Амелией. Фа-диез. Пауза. Ре-бемоль. Стаккато.
Если играть это на рояле, получалась какофония. Бессмысленный набор звуков, режущий слух. Лира перепробовала все известные шифры: «Зеркальный Ключ», «Шифр Масонов», даже примитивную подстановку букв по алфавиту.
Ничего. Текст оставался набором символов.
Лира сняла очки и потерла переносицу. Боль пульсировала за глазами в ритме метронома.
— Думай, Воронова, — сказала она своему отражению в темном стекле окна. — Амелия была эмпатом. Её магия — это эмоции. Она не математик. Она не стала бы кодировать текст алгоритмами. Она закодировала бы его... чувством.
Лира посмотрела на камертоны.
Акустическая некромантия учила, что у каждой эмоции есть своя частота. Страх вибрирует на низких частотах. Радость — на высоких. Отчаяние — это сложный, ломаный ритм.
Что, если ноты в дневнике — это не буквы? Что, если это — интервалы?
Расстояние между нотами. Напряжение между ними.
Лира схватила камертон из ребра самоубийцы — инструмент, реагирующий на диссонанс. Она ударила им по краю стола и поднесла к странице дневника.
Кость тихо загудела.
Лира закрыла глаза, позволяя звуку проникнуть в мозг. Она представила первую пару нот: Фа-диез и Ре-бемоль.
Это был Тритон. Diabolus in musica. Интервал, который в средние века запрещали, потому что считали, что он вызывает дьявола.
Камертон в её руке нагрелся. Он срезонировал не с нотой, а с ощущением, которое этот интервал вызывал у Амелии в момент написания.
Тревога.
Лира схватила перо.