— Не буква «Т», — забормотала она, лихорадочно листая справочник по теории эмпатической музыки. — Тритон в нисходящем движении — это не буква. Это понятие. Это... «Давление»? Нет. «Принуждение».
Она перешла к следующему такту. Кварта. Чистая, пустая, холодная.
«Пустота». Или «Голод».
Принцип был найден. Это был не текст. Это была кардиограмма ужаса. Амелия писала не словами, а слепками своих состояний. Чтобы прочитать это, нужно было не переводить, а чувствовать. Нужно было пропустить через себя ту же последовательность боли, которую испытывала жертва.
Лира глубоко вздохнула. Это будет больно.
Она положила левую руку на страницу, прямо на чернильные кляксы. Правую руку с камертоном она прижала к своему виску.
— Давай, Амелия. Пой мне.
Она ударила камертоном по столу.
Мир дернулся и поплыл.
Текст дневника перестал быть визуальным. Он стал звуковым галлюцинаторным потоком. Голос Амелии зазвучал прямо в мозжечке Лиры — тонкий, срывающийся, переходящий на шепот.
«...сегодня он снова пришел. Не в класс. В мою комнату. Он сказал, что стены здесь тоньше...»
Лира скрипнула зубами. Резонанс был таким сильным, что у неё заныли зубы. Она записывала перевод стенографическими значками, стараясь не упустить ни слова.
«Он заставляет меня играть это снова и снова. Этюд Бездны. Мои пальцы кровоточат, но он говорит, что кровь смазывает клавиши. Он говорит, что моя боль делает звук слаще. Это не урок. Это... кормление».
Перо Лиры прорвало бумагу.
«Кормление».
Это подтверждало теорию Крещендо о Хищниках. Но дальше шло то, что меняло всё.
«Я думала, это для Резонатора. Мы все думали, что нас готовят для него. Чтобы успокоить зверя в башне. Но это ложь».
Голос Амелии в голове Лиры дрожал от истерики.
«Резонатору не нужна сладкая боль. Ему всё равно. Я чувствовала его присутствие во сне — это холодный ветер. А Этот... Этот горячий. Он липкий. Он наслаждается. Он ест не потому что голоден, а потому что ему нравится вкус».
Лира остановилась, чтобы перевести дух. Её сердце колотилось.
Амелия провела четкую границу. Был «Резонатор» (Кассиан) — стихийная сила, холодная и безразличная. И был «Он» — тот, кто получал удовольствие от процесса.
Лира снова прижала камертон к виску.
«Он улыбается, когда я плачу. Он говорит: "Еще, Амелия. Раскройся. Дай мне ноту "Ля" на разрыве аорты". У него глаза человека, но внутри... внутри там плесень. Это не Резонатор. Это...»
Здесь запись обрывалась кляксой. Амелия, видимо, уронила перо. Но дальше шли ноты, написанные с такой яростью, что бумага была процарапана насквозь.
Лира перевела аккорды. Это были не слова. Это были имена. Или, скорее, титулы.
«Наставник». «Учитель». «Маэстро».
И финальная фраза, расшифровка которой заставила Лиру похолодеть:
«Он хочет стать Им. Он хочет выпить нас, чтобы стать громче, чем тишина в Башне».
Лира отбросила камертон. Инструмент с звоном покатился по полу.
Она сидела, уставившись в стену невидящим взглядом.
Картина сложилась. Чудовищная, гротескная мозаика.
В «Элизиуме» был не один монстр. Их было двое.
Один — Кассиан. Древний, искусственный, запертый. Существо из антиматерии, которое просто существует, как черная дыра.
Второй — человек. Маг, который позавидовал силе Кассиана. Кто-то из преподавателей или высших чинов, кто решил, что если он скормит себе достаточно талантливых студентов, то сможет эволюционировать. Стать новым Резонатором. Но управляемым. Своим собственным богом.
— Он хочет стать Им, — повторила Лира.
Это объясняло всё. Объясняло «фальшивые ноты». Объясняло жестокость убийств. Человек не может имитировать бога без побочных эффектов. Человеческая психика и магия не предназначены для переработки душ. Поэтому убийца «фонил» истерикой и грязью.
Лира посмотрела на часы. Три часа ночи.
Самое темное время. Время, когда вуаль между мирами тоньше всего.
Она знала, что должна сделать.
У неё было описание подделки. Теперь ей нужен был оригинал.
Чтобы поймать того, кто притворяется Кассианом, ей нужно было понять, что такое Кассиан на самом деле. Не по книгам. Не по легендам. И даже не по краткой встрече в саду.
Ей нужно было услышать его «базовую частоту».
Лира встала. Усталость исчезла, сменившись ледяной, кристаллической решимостью.
— Ты хочешь стать громче тишины? — спросила она невидимого врага. — Хорошо. Я пойду туда, где тишина абсолютна.
Она подошла к шкафу и достала свой «походный набор»: несессер с отмычками, банку с «Туманом Забвения» и — самое главное — шприц с адреналином.