Он медленно опустился на плиты и повернулся к Лире.
В его глазах не было удивления. Он знал, что она придет. Может быть, он ждал этого сто лет. А может быть, ему было всё равно.
— Ты умерла, чтобы войти, — сказал он. На этот раз он говорил. Его губы шевелились, и звук, который они рождали, был странным — плоским, лишенным эха, сразу впитывающимся в стены. — Зачем?
Лира попыталась встать, но ноги не держали. Она осталась сидеть, опираясь на руки. Её трясло от адреналинового отходняка.
— Чтобы... спросить, — прохрипела она. Её горло было ободрано криком, который она подавила.
— Спросить? — Кассиан склонил голову. — Ты убила свое сердце, чтобы задать вопрос? Это... расточительно. Человеческая жизнь коротка. Тратить её на вопросы — глупо.
Он подплыл ближе. Он двигался не как человек, а как хищная рыба в воде — плавно, без усилий.
— У тебя сердце бьется, как у птицы в клетке, — заметил он, останавливаясь над ней. — Сто сорок ударов. Адреналин. Страх. Боль. Ты — сплошной шум, Лира Воронова.
— А ты — тишина, — выдохнула она, глядя на него снизу вверх. — Но кто-то крадет твою тишину, Кассиан. И я знаю, как он это делает.
В его черных глазах-галактиках что-то шевельнулось.
— Ты принесла мне ноты? — спросил он.
— Нет. Я принесла тебе имя.
Лира сунула руку во внутренний карман и достала дневник Амелии.
— Но сначала, — сказала она, чувствуя, как к ней возвращается её наглость, её единственная защита перед лицом божества. — Сначала ты ответишь мне. Почему ты оставил меня в живых в саду? И почему ты пустил меня сюда? Дверь открылась не только потому, что я остановила сердце. Она открылась, потому что ты разрешил.
Кассиан улыбнулся.
Это была не человеческая улыбка. Это была трещина на льду. Страшная, холодная гримаса, от которой Лире захотелось снова вколоть себе адреналин, просто чтобы убежать.
— Потому что здесь скучно, Лира, — сказал он, и его голос был похож на шорох звездной пыли. — Вечность — это очень скучно. А ты... ты первый интересный диссонанс за триста лет.
Он протянул руку, помогая ей встать. Его прикосновение обожгло холодом даже сквозь рукав.
— Вставай, маленькая мертвая девочка. Давай посмотрим, какую песню ты мне принесла.
Глава 4. 3
Лира стояла на прозрачном полу, под которым клубилась Бездна, и сжимала в руках дневник Амелии так, словно это был щит. Её пальцы побелели, ногти впивались в кожаный переплет.
— Здесь записана его музыка, — сказала она. Её голос звучал тонко и ломко в этом пространстве, где акустика была рассчитана на шёпот звезд, а не на человеческую речь. — Он использует твои методы. Твои интервалы. Твою... эстетику. Но он делает это грязно.
Кассиан не пошевелился. Он продолжал парить в паре сантиметров над полом, его руки были сцеплены за спиной. Он смотрел не на дневник, а сквозь него — на туманность, медленно вращающуюся где-то за левым плечом Лиры.
— «Грязно», — повторил он. Это слово в его исполнении прозвучало как звук падающего в колодец камня. — Человеческое понятие. Вы одержимы чистотой, потому что состоите из грязи. Из слизи, крови и гниющих бактерий. Вы моетесь, чтобы забыть, что вы — биологический распад в процессе.
— Он убивает студентов! — выкрикнула Лира. Адреналиновый «приход» начал спадать, уступая место холодной, дрожащей ярости. — Он выпотрошил Амелию. Он распял Маркуса. Он играет на нас, как на инструментах, и он думает, что он — это ты!
Кассиан медленно перевел взгляд на неё.
В его глазах не было сочувствия. В них даже не было интереса к убийству. Там была лишь бесконечная, утомленная скука.
— И что? — спросил он.
Лира поперхнулась воздухом.
— Что значит «и что»? Он убивает людей! Он использует твое имя, чтобы прикрывать свои эксперименты! Тебя это не оскорбляет?
Кассиан сделал плавное движение рукой. Вокруг них звезды пришли в движение. Стены-проекции закружились, создавая эффект головокружительного падения.
— Оскорбляет? — переспросил он. — Ты думаешь, ураган оскорбляется, когда ребенок дует на одуванчик, пытаясь подражать ветру? Ты думаешь, океан обижается, когда кто-то плюет в воду?
Он приблизился к ней. Теперь он не казался юношей. Тьма вокруг его фигуры сгустилась, делая его выше, шире, бесформеннее.
— Ты пришла сюда, умерла и воскресла, чтобы рассказать мне о смерти двух муравьев, — его голос стал громче. Он больше не шептал. Он вибрировал в костях черепа Лиры. — Ты думаешь, это имеет значение. Ты думаешь, что твоя маленькая мораль, твое «добро» и «зло», твоя справедливость — это константы вселенной.
Лира попыталась отступить, но отступать было некуда. Позади была только иллюзия бесконечности.