— Это имеет значение для нас! — крикнула она. — Мы живые! Мы чувствуем боль!
— Боль, — Кассиан произнес это слово с отвращением. — Шум. Просто шум нервных окончаний.
Он остановился прямо перед ней. Его лицо было бесстрастным, как маска из белого мрамора.
— Ты хочешь понять, кто копирует мою музыку? — спросил он тихо. — Ты хочешь знать, почему мне всё равно?
Он поднял руку и направил указательный палец в центр лба Лиры. Он не коснулся кожи. Между его пальцем и её лбом оставался сантиметр ледяного воздуха.
— Тогда слушай.
Он не использовал магию звука. Он использовал прямую ментальную проекцию.
Он открыл свой разум и впустил её внутрь.
УДАР.
Реальность Лиры лопнула, как мыльный пузырь.
Она больше не была в башне. Она не была в своем теле. Она вообще перестала быть «я».
Её сознание растянуло, расплющило и размазало по ткани мироздания тонким слоем атомов.
Она видела Время.
Не секунды, не часы, не годы. Она видела Эоны.
Она видела, как рождаются звезды — в муках, в сжатии газа, в термоядерном крике, который длится миллионы лет. Она чувствовала жар этого рождения, но он был ничем по сравнению с холодом, который следовал за ним.
Она видела, как планеты формируются из пыли, как на них заводится жизнь — плесень, покрывающая камень. Она видела, как эта жизнь копошится, строит города, воюет, кричит о своей важности, пишет законы, любит, ненавидит...
А потом звезда моргает.
И всё исчезает.
Цивилизации сгорают в пепел за долю секунды. Их история, их искусство, их трагедии — всё это становится просто пылью, дрейфующей в вакууме.
Лира попыталась закричать, но у неё не было рта. Она была просто точкой наблюдения, запертой в разуме существа, которое видело это миллиарды раз.
«Смотри», — голос Кассиана звучал везде. Он был самой тканью этого видения. — «Вот твоя Амелия. Вот твой Маркус. Вот ты».
Она увидела вспышку — микроскопическую, незаметную искорку в темноте. Это была вся человеческая история. От первого костра до последнего вздоха. Мгновение.
«Вы — пыль, которая научилась кричать», — продолжал Кассиан. Его голос был полон не злобы, а ужасающей, объективной истины. — «Вы живете мгновение. Вы умираете мгновение. Ваша боль — это статика в эфире. Почему меня должна волновать ваша возня? Почему я должен различать, кто кого убил, если вы все равно умрете? Завтра. Через год. Через пятьдесят лет. Какая разница?»
Видение сменилось.
Теперь Лира видела Энтропию.
Она видела конец всего. Звезды гасли одна за другой. Галактики разлетались друг от друга, растворяясь в темноте. Вселенная остывала. Движение замедлялось.
Она чувствовала то, что чувствует он.
СКУКУ.
Бесконечную, серую, вязкую скуку существа, которое знает финал книги еще до того, как открыло первую страницу. Он был заперт в этом мире, среди этих короткоживущих мотыльков, и их суета вызывала у него только раздражение.
«Тишина — это единственная правда», — гремел голос. — «Всё остальное — временная аномалия. Шум. Ты пришла ко мне с шумом, Лира. Ты требуешь, чтобы я вмешался в возню бактерий».
Давление на разум Лиры усилилось. Это была не атака. Это был Урок Тишины. Он пытался раздавить её человеческое эго своим космическим масштабом. Он хотел показать ей её место.
Она чувствовала, как её личность начинает распадаться.
Её воспоминания — запах кофе, смех мамы, боль от пореза, гордость от сданного экзамена — всё это казалось смешным и ничтожным на фоне умирающих галактик. Зачем бороться? Зачем искать убийцу? Зачем дышать?
Проще раствориться. Стать частью этой великой, спокойной Тишины.
Холод проник в самую суть её сознания. Она забывала свое имя. Лира... Кто такая Лира? Просто набор электрических импульсов в куске мяса.
«Исчезни», — шептала Бездна. — «Перестань быть. Это не больно».
Лира почти согласилась. В этом была своя сладкая, наркотическая логика. Сдаться. Перестать чувствовать боль от потери, от одиночества, от страха.
Но в тот момент, когда её «я» уже готово было рассеяться, она зацепилась за что-то острое.
За диссонанс.
В идеальной симфонии распада, которую показывал ей Кассиан, была одна деталь, которая не вписывалась.
Его злость.
Если мы пыль... если мы ничего не значим... почему он так злился, когда она показала ему ноты с фальшью в Саду?
Почему он вообще реагирует?
«Ты лжешь», — подумала Лира. Её мысль была маленькой, слабой, как писк комара, но она была её собственной.