«Если мы ничто, зачем ты сохранил меня? Зачем ты говоришь со мной?»
Она собрала остатки своей воли. Она не стала бороться с галактиками. Она сделала то, что умела лучше всего.
Она обратилась к своей травме.
Не к героике. Не к свету. А к своей собственной внутренней тьме. К тому моменту, который сломал её и сделал тем, кто она есть.
Она выставила этот момент как щит против его вечности.
«Ты хочешь показать мне одиночество? Думаешь, ты один знаешь, что это такое? Смотри».
И Лира ударила в ответ.
Она не могла показать ему рождение звезд. Но она могла показать ему похороны.
В ментальном пространстве, где царил Кассиан, вдруг возникла маленькая, серая, дождливая комната. Гроб, обитый дешевым красным бархатом. Запах ладана и мокрой шерсти.
Глава 4. 4
Видение Кассиана, состоящее из умирающих звезд, дрогнуло. В его безупречную, стерильную вечность ворвалось что-то маленькое, грязное и невыносимо человеческое.
Лира стояла в центре своего воспоминания. Ей было семь лет. Она была одета в колючее черное платье, которое натирало шею. Дождь барабанил по крыше похоронного зала, создавая ритмичный, убаюкивающий шум.
Вокруг стояли взрослые. Черные зонты, черные пальто, мокрые носовые платки.
«Смотри, Кассиан», — мысленно прокричала Лира, удерживая этот образ усилием воли. — «Ты показываешь мне смерть галактик? А я покажу тебе смерть любви».
Она заставила его почувствовать то, что чувствовала тогда. Не визуальную картинку, а вибрацию.
В комнате стоял гроб. В нем лежал дедушка. Единственный человек, который не морщился, когда Лира говорила, что слышит, как поют червяки в саду.
Взрослые плакали. Но семилетняя Лира уже тогда обладала своим проклятым даром. Она слышала их слезы.
Тетя Марта всхлипывала, но ритм ее сердца был ровным и спокойным. Она думала о наследстве.
Дядя Томас сморкался в платок, но его пульс был учащенным от нетерпения — он хотел выпить.
Мама...
Лира посмотрела на мать. Красивая женщина с заплаканным лицом. Она гладила Лиру по голове.
— Бедная сиротка, — шептала мама. — Как же она теперь без него...
Но рука матери была холодной. А в ее голосе Лира слышала стеклянный звон облегчения. «Наконец-то старик ушел. Больше не нужно менять судно. Больше не нужно терпеть его запах».
Это была симфония лжи. Громкая, фальшивая, тошнотворная.
И вдруг сквозь этот шум пробился звук.
Тихий. Сухой. Похожий на шорох сухих листьев по бумаге.
— Лира...
Девочка подняла голову. Звук шел из гроба.
Никто больше его не слышал. Это была не звуковая волна. Это был остаточный резонанс сознания, запертого в умирающем мозге, последний электрический импульс, превращенный в слова.
— Лира... здесь тесно. Крышка... она давит. Скажи им. Пусть откроют. Я еще не закончил дышать.
Это было не страшно. Дедушка просто просил о помощи. Он всегда просил ее передать соль или подать очки. Теперь он просил открыть крышку.
Лира не знала, что такое смерть. Она знала только, что дедушке неудобно.
Она вырвалась из рук матери и подошла к гробу. Она положила маленькую ладошку на лакированное дерево.
В ментальном пространстве Кассиан дернулся. Он почувствовал этот момент. Момент контакта с запертым.
В реальности, в воспоминании, семилетняя Лира повернулась к залу.
— Не плачьте, — сказала она звонким, детским голосом, который перекрыл шум дождя. — Дедушка не умер. Он говорит, что ему тесно. Он просит открыть крышку. Он говорит, что еще дышит.
Наступила тишина.
Взрослые замерли. Плач оборвался.
— Лира, что ты такое говоришь? — нервно усмехнулся дядя Томас. — Дедушка ушел на небеса.
— Нет, — Лира топнула ножкой. — Он здесь. Он скребется. Вы что, не слышите? Он говорит, что у тети Марты в сумочке его золотые часы, которые она украла с тумбочки.
Тетя Марта побледнела и схватилась за сумку.
По толпе прошел ропот. Ужас. Не священный трепет перед чудом, а брезгливый, животный ужас перед чем-то неправильным.
Мать подошла к Лире. Ее лицо исказилось. Маска скорби слетела, обнажив оскал.
— Замолчи, — прошипела она.
— Но он просит! — Лира потянулась к гробу.
ХЛЕСТЬ.
Звук пощечины был коротким и резким, как выстрел. Голова Лиры мотнулась в сторону. Щека вспыхнула огнем.
Но больнее всего была не пощечина. Больнее всего был взгляд.
Мать смотрела на нее не как на дочь. Она смотрела на нее как на таракана, выползшего из хлебницы. С отвращением. С желанием раздавить.
— Ты... ненормальная, — прошептала мать. Она вытирала руку о платье, словно коснулась чего-то грязного. — Ты чудовище. Как ты смеешь? На похоронах...
— Уведите ее! — крикнул отец. Он даже не подошел. Он стоял в углу, отвернувшись, не желая смотреть на своего ребенка.