— Некромантка...
— Проклятая...
— В деда пошла, старый ведьмак...
Шепот родственников превратился в шипение. Они отодвигались от нее. Вокруг маленькой девочки образовался круг пустоты.
Она стояла одна. С горящей щекой. Под звуки дождя и скрежет ногтей дедушки внутри гроба, который никто, кроме нее, не хотел слышать.
В тот момент Лира поняла главную истину своей жизни.
Мертвые не страшные. Они просто хотят, чтобы их услышали.
Страшные — это живые. Потому что живые предают. Живые бьют. Живые смотрят на тебя, как на ошибку природы, если ты не вписываешься в их ноты.
И в этот момент в душе семилетней девочки образовалась Пустота.
Холодная, темная комната, куда она спряталась от мира. Место, где не было любви, но не было и боли. Место, где она решила, что больше никогда не позволит никому подойти достаточно близко, чтобы ударить.
«Ты видишь это, Кассиан?» — голос взрослой Лиры звучал в ментальном пространстве как гром. — «Ты думаешь, ты один такой? Запертый? Непонятый? Созданный для функции, а не для любви?»
Она швырнула в него это чувство.
Ощущение тотального, ледяного сиротства. Ощущение, когда твои создатели (родители) смотрят на тебя с ужасом и отвращением.
«Мы с тобой одной крови, монстр. Мы оба — ошибки, которые выжили».
РАЗРЫВ.
Связь оборвалась мгновенно.
Кассиан выбросил ее из своего разума. Не плавно, а резким толчком, словно обжегся.
Лира рухнула на пол «Безэховой Камеры». Она ударилась о хрустальные плиты, выбив воздух из легких.
Проекция космоса вокруг замигала. Звезды дернулись, смазались в линии, а затем погасли.
Осталась только тьма. И Кассиан.
Он отшатнулся. Впервые за все время их знакомства он потерял равновесие. Он сделал шаг назад, его нога, обутая в дорогой ботинок, со стуком опустилась на пол. Он больше не парил. Он упал на землю, придавленный тяжестью чужой эмоции.
Он смотрел на Лиру.
Его глаза были широко раскрыты. Черные провалы зрачков пульсировали, сужаясь и расширяясь.
Он дышал.
Это было рефлекторно. Ему не нужен был воздух, но его тело, скопированное с человеческого, отреагировало на шок гипервентиляцией.
Он прижал руку к груди, туда, где у людей находится сердце, а у него — ядро из спрессованной тишины.
Лира с трудом приподнялась на локтях. Из ее носа снова текла кровь, капая на пол. Голова кружилась так, что ее тошнило.
Но она смотрела на него. И она видела.
Он был в ужасе.
Не от ее силы. Не от ее магии.
От узнавания.
Впервые за сотни лет своего существования, проведенного в наблюдении за «пылью» и «бактериями», он столкнулся с чем-то, что не было ничтожным.
Он столкнулся с равным по глубине отчаянием.
Ее травма имела ту же частоту, что и его существование.
— Ты... — его голос прозвучал хрипло. Это был не ментальный голос. Он заговорил вслух, используя голосовые связки, которыми не пользовался десятилетиями. Звук был скрипучим, как старый механизм.
— Ты видела это, — сказал он. Это был не вопрос.
Он подошел к ней. Медленно. Осторожно. Как подходят к неразорвавшейся бомбе.
Лира не отстранилась. У нее не было сил.
Кассиан опустился перед ней на одно колено. Его движения потеряли свою нечеловеческую плавность. Они стали... дергаными.
Он протянул руку. Но на этот раз он не остановился в миллиметре.
Он коснулся ее.
Его пальцы легли на ее щеку. Ту самую, которую ударила мать в воспоминании.
Лира ожидала боли. Ожидала, что он начнет пить ее магию.
Но боли не было. Был только холод — сухой, чистый холод камня в зимнем лесу.
Он не пил ее. Он резонировал.
Он «считывал» место удара. Он чувствовал эхо той старой, детской боли, которая жила в Лире пятнадцать лет.
— Они отказались от тебя, — прошептал он. В его черных глазах что-то дрогнуло. Звезды там выстроились в новый узор. — Они создали тебя такой... слышащей... а потом наказали за это.
— Да, — выдохнула Лира.
— Как и меня, — сказал Кассиан.
Он убрал руку от ее лица и посмотрел на свою ладонь.
— Основатели. Они хотели инструмент. Они хотели, чтобы я поглощал грязь. Но когда я начал... звучать... они испугались. Они заперли меня здесь не потому, что я злой. А потому что я — зеркало. Я отражаю их пустоту.
Он поднял взгляд на Лиру.
Теперь в его глазах не было скуки. Там не было высокомерия бога.
Там был голод. Но не физический.
Это был голод одинокого существа, которое внезапно нашло в бесконечной пустыне другого живого человека.