Она начала собираться. Надела парадную мантию — черную, строгую, как траур. Спрятала во внутренние карманы свои инструменты: костяной стилет, несколько камертонов и флакон с нашатырем (на случай, если откат будет слишком сильным).
Она шла не на концерт. Она шла на войну. И первой жертвой этой войны должна была стать репутация «Золотого мальчика».
Шрам на лбу отозвался одобрительным гулом. Кассиан был доволен. Сцена была готова, актеры заняли свои места. Осталось только поднять занавес.
Глава 5. 2
Большой Концертный Зал «Элизиума» в этот вечер напоминал внутренности драгоценной шкатулки, обитой алым бархатом. Хрустальные люстры, каждая стоимостью в небольшое поместье, заливали пространство теплым, медовым светом. Акустика здесь была настроена так, что даже шуршание платья в ложе слышалось в партере как интимный шепот.
Воздух был густым от запаха дорогих духов, пудры и предвкушения. Элита магического мира собралась здесь не ради искусства. Они пришли ради крови. Ежегодный Осенний Концерт был гладиаторской ареной, где вместо мечей использовали скрипки и рояли, а проигравший лишался не головы, а репутации, что в их кругах было куда страшнее.
Лира стояла в тени массивной мраморной колонны на галерке. Отсюда зал казался морем голов, колышущимся в такт вежливым аплодисментам.
Она видела Матрону Армонию. Директриса сидела в центральной ложе, прямая, как обелиск. На ней было парадное платье цвета воронова крыла, а на шее, на тонкой серебряной цепочке, висел тот самый Ключ-Камертон — символ абсолютной власти над замком. Она не аплодировала выступающим. Она оценивала их, слегка кивая головой, словно император, решающий, даровать жизнь или смерть.
На сцене, освещенный магическим софитом, стоял черный рояль. Тот самый, за которым умерла Амелия. Его отмыли, отполировали, и теперь он сиял, как ни в чем не бывало.
Конферансье — высокий, тощий маг с голосом, похожим на звук виолончели, — вышел на авансцену.
— А теперь, дамы и господа, кульминация нашего вечера. Соната «Затмение». Исполняет лучший студент курса, лауреат «Золотого Смычка»... Юлиан Ван Дорн!
Зал взорвался овациями.
Юлиан вышел из-за кулис.
С галерки он казался идеальным. Белоснежная рубашка, фрак, летящая походка. Он улыбался, кланяясь публике, и его улыбка была ослепительной.
Но Лира, прижавшая к глазам бинокль, видела другое.
Она видела пот, бисером выступивший на его лбу, несмотря на прохладу зала. Она видела, как дергается мышца под его левым глазом. Его зрачки были расширены до предела — он накачался «Звездным Светом» под завязку.
Его аура была не золотой. Она была цвета гниющей листвы, с рваными краями. Он был натянут, как струна, готовая лопнуть.
Юлиан сел за рояль. Он положил руки на колени, делая глубокий вдох.
Лира знала, о чем он думает.
Амелии нет. Он один. Вся тяжесть выступления лежит на нем. Ему нужно не просто сыграть хорошо. Ему нужно сыграть божественно, чтобы никто не вспомнил о скандале с исчезновением его партнерши. Ему нужно перекричать шепотки за спиной.
Он поднял руки.
Первый аккорд упал в тишину зала, как камень в воду.
Это было красиво. Юлиан был технически безупречен. Его пальцы летали по клавишам с нечеловеческой скоростью. Арпеджио рассыпались серебряным дождем, басы гудели, как штормовое море.
Зал слушал, затаив дыхание.
Но Лира слышала то, чего не слышали другие.
Пустоту.
В этой музыке не было души. Это была математика. Это была гимнастика для пальцев. Юлиан играл ноты, но не смыслы. Он боялся. Его страх просачивался в музыку, делая верхние ноты визгливыми, а паузы — судорожными.
Юлиан тоже это чувствовал.
Лира видела, как он напрягся. Он бросил быстрый взгляд в ложу Матроны. Директриса сидела с каменным лицом. Она не кивала. Она скучала.
Это был приговор.
Если он закончит так, это будет провал. «Приемлемо», — скажут критики. «Посредственно», — скажет отец.
Юлиан запаниковал. Аура вокруг него вспыхнула грязным багрянцем.
Музыка изменилась.
Он отошел от партитуры.
Это началось незаметно. Лишний форшлаг. Диссонирующий аккорд в левой руке. Юлиан начал импровизировать. Он искал силу. Он хотел добавить в музыку то, что Крещендо обещал ему — мощь Бездны.
Лира подалась вперед, вцепившись в перила.
— Не делай этого, идиот, — прошептала она.
Юлиан перешел в нижний регистр. Его руки ударили по клавишам с такой силой, что рояль застонал.
Звук стал плотным. Вязким.
Он заиграл тот самый отрывок. «Разрывающий Каданс». Запрещенную технику, ноты которой ему подсунул Крещендо (а Лира видела в дневнике Амелии).