— Достаточно, — равнодушно бросил Векс, когда студент начал терять сознание.
Звук оборвался. Мальчик рухнул на колени, роняя кларнет. Его рвало кашлем и кровью.
— Приемлемо, — Векс сделал пометку в журнале, даже не взглянув на корчащегося на полу студента. — Но недостаточно чисто. Ваши легкие слабы. Вам придется тренироваться по ночам, если не хотите быть отчисленным. Унесите его. Следующий!
Двое студентов подхватили полубессознательного товарища под руки и потащили к выходу. Остальные сидели тихо, боясь поднять глаза.
Лира сжала кулаки под партой так сильно, что ногти впились в ладони сквозь перчатки.
Это был «Элизиум». Позолоченная клетка на вершине мира. Место, где талант превращали в оружие, пропуская через мясорубку боли и унижения. Здесь учили, что музыка требует жертв. Буквально.
Убийство Амелии, о котором она пока только догадывалась по вибрации своего камертона, не было аномалией. Оно было логическим продолжением этой системы. Просто кто-то решил пропустить уроки и перейти сразу к финалу.
Лира посмотрела на Векса, на пятна крови на полу, которые уже впитывались в камень.
«Вы сами создали Кассианов, — подумала она. — Не удивляйтесь, когда они начнут жрать вас».
В коридоре уже собирались студенты. Лира убрала камертон и решила сначала проверить журнал доступа к залу.
Спуск в жилой сектор Некромантов всегда напоминал погружение на дно колодца. Воздух здесь становился влажным, тяжелым и неподвижным. Сюда не долетал шум верхних этажей, где скрипки соревновались с фортепиано, а амбиции — с талантом. Здесь, в подземельях, царила акустика склепа: любой звук падал на пол, как камень, и оставался там лежать.
Лира толкнула тяжелую дубовую дверь своей комнаты. Замок щелкнул с глухим, приятным звуком, похожим на хруст сустава.
Ее убежище было антитезой «Элизиуму». Если наверху царили мрамор, позолота и бархат, то комната Лиры напоминала операционную, скрещенную с библиотекой безумного ученого. Вдоль стен тянулись стеллажи из грубого темного дерева, забитые фолиантами в переплетах из кожи неизвестных существ. Но главным здесь были не книги.
Главным были банки.
Сотни стеклянных сосудов разного размера и формы, запечатанных воском и свинцовыми пломбами. Внутри них клубились не жидкости, а субстанции, похожие на ртуть или густой дым. Они медленно вращались, пульсировали слабым свечением. Это были законсервированные звуки. Эссенции.
«Предсмертный хрип капитана гвардии, 1894 год».
«Первый крик младенца, рожденного мертвым».
«Звук разрывающегося сердца (метафорический, сконденсированный в физический)».
Лира сняла пальто и бросила его на стул. Она мечтала об одном: тишине и работе. Ей нужно было каталогизировать новый образец — эхо паники, которое она случайно «подцепила» в коридоре у первокурсника перед экзаменом. Мелкая добыча, но для калибровки инструментов сгодится.
Но тишины не было.
На ее кровати, поджав ноги и обхватив колени руками, сидела Элоди.
Ее соседка была существом, сотканным из противоречий. Студентка факультета «Убаюкивающих Гармоний», она обладала даром усыплять людей и зверей, но сама страдала от хронической бессонницы и тревожности. Элоди была похожа на испуганного воробья: большие влажные глаза, вечно растрепанные русые волосы и аура, которая фонила тихим, но назойливым гудением расстроенной струны.
— Ты вернулась, — выдохнула Элоди. В ее голосе звучало облегчение, смешанное с опаской.
Лира не ответила. Она прошла к своему рабочему столу, заваленному инструментами: камертонами из человеческих костей, серебряными скальпелями для разрезания звуковых волн и пустыми пробирками.
— Я думала, Векс тебя оставит после занятий, — продолжила Элоди, заполняя паузу бессмысленной болтовней. Она не выносила тишины комнаты Лиры. Эта тишина казалась ей хищной. — Говорят, он сегодня был в ярости. Того парня с кларнетом увезли в лазарет...
— Элоди, — Лира надела тонкие рабочие очки с множеством линз. — Если ты хочешь поговорить, иди к зеркалу. Я работаю.
Она взяла со стола камертон. Он был вырезан из бедренной кости повешенного преступника — материал, идеально резонирующий с низкими частотами страха.