И единственным, кто мог удержать этот взрыв, был сам Кассиан.
Но Кассиан был заперт. Ослаблен. Голоден.
Если Крещендо доберется до него... если он начнет «кормить» его этой грязной, взрывоопасной смесью душ... Кассиан не выдержит. Его структура, созданная Основателями, треснет.
Он не станет богом. Он станет сверхновой.
Лира посмотрела на дверь. «Печать Безмолвия» мерцала в астральном зрении тусклым фиолетовым светом.
Она должна выбраться.
Не ради себя. Не ради того, чтобы доказать свою правоту Матроне.
Она должна выбраться, чтобы спасти монстра. Потому что этот монстр был единственной дамбой, удерживающей океан небытия.
И был еще один момент. Личный.
Лира вспомнила взгляд Кассиана в Башне. Его холодное, звездное одиночество.
Они (люди, магистры, убийцы) смотрели на него как на вещь. Как на батарейку. Как на функцию.
Никто, за триста лет, не спросил его, каково это — быть Тишиной в мире Шума.
Никто, кроме неё.
В груди Лиры поднялась волна горячей, злой нежности. Это было странное чувство, похожее на желание защитить дикого, опасного зверя от браконьеров.
«Ты мой», — подумала она, обращаясь к метке на лбу. — «Я нашла тебя первой. Я поняла тебя первой. И я не позволю этому старому маразматику превратить тебя в фейерверк».
Она встала.
Её ноги всё еще дрожали, но разум был чист и холоден, как скальпель.
Матрона забрала у неё инструменты. Забрала доступ к магии звука. Заперла в комнате, где нельзя издать ни звука.
Матрона думала, что обезвредила некроманта.
Но Матрона забыла одно.
Некромантия — это не только звук. Это еще и кости. Это плоть. Это ритм жизни и смерти.
Лира посмотрела на свои руки.
Чтобы разрушить «Печать Безмолвия», нужно создать звук внутри вакуума. Звук такой силы, который разорвет магическую структуру изнутри.
У неё не было инструмента.
Значит, она сама станет инструментом.
Она — резонатор. Её грудная клетка — дека. Её ребра — струны. Её сердце — молоточек.
Лира начала дышать. Глубоко, размеренно, разгоняя кровь.
Ей нужно было создать перегрузку. Такую же, какую создал Юлиан, но направленную внутрь. Ей нужно было заставить свое собственное тело завибрировать на частоте разрушения.
Это будет больно. Это может убить её. У неё могут лопнуть сосуды в глазах, может остановиться сердце.
Но альтернатива — сидеть здесь и ждать, пока Крещендо превратит её в «Объект №8».
Лира подошла к двери. Она прижалась лбом к холодному дереву, прямо напротив печати.
Шрам на лбу горел, как звезда. Кассиан был с ней. Он слушал.
«Слушай внимательно», — подумала она. — «Сейчас будет громко».
Она начала бить себя кулаком в грудь. Ритмично. Жестко. Прямо в солнечное сплетение.
Бум. (Внутри тела).
Бум.
Бум.
Она разгоняла ритм. Она вводила себя в транс боевого некроманта.
Её тело превращалось в живой камертон.
Она собиралась закричать. Не горлом.
Костями.
Первая часть симфонии закончилась. Время увертюр прошло. Начинался второй акт — акт Дуэта. И Лира собиралась сыграть свою партию так, чтобы стены «Элизиума» содрогнулись.
Глава 6.1
Тишина в комнате перестала быть просто отсутствием звука. Она обрела вес, плотность и, что самое страшное, намерение.
Лира лежала на полу, свернувшись в позе эмбриона. Прошло, наверное, часа два с момента, как Матрона запечатала дверь. Или две вечности. В сенсорном вакууме время теряло линейность, превращаясь в вязкую, черную смолу, в которой сознание мухи вязло и задыхалось.
«Печать Безмолвия» работала безупречно. Она не просто блокировала звуковые волны. Она пожирала их, как голодный дух.
Лира чувствовала, как её разум начинает расслаиваться. Мозг, лишенный привычных стимулов, начал генерировать своих собственных чудовищ.
Тени в углах комнаты зашевелились. Они отлепились от стен и поползли к ней — длинные, безликие силуэты. Лира знала, что их нет. Но её глаза, расширенные от ужаса и темноты, видели их отчетливо.
Вот тень, похожая на Амелию. Она открывает рот в беззвучном крике, и из него вытекает не звук, а черная густая жидкость.
Вот тень, похожая на Маркуса. Он перебирает свои собственные нервы, как струны, и каждый рывок отдается вспышкой боли в левой руке Лиры.
«Ты следующая», — шептали галлюцинации. Не голосом, а прямой трансляцией в кору головного мозга.