Лира зажмурилась, до боли стискивая веки.
— Я... не... слушаю... — попыталась сказать она.
Её губы двигались, язык толкал зубы, диафрагма выжимала воздух. Но результата не было. Вибрация голосовых связок гасилась мгновенно, еще в гортани. Это было ощущение удушья, только душили не горло, а саму способность существовать в пространстве.
Её собственное тело стало тюрьмой. Внутренний шум — ток крови, скрип суставов, бульканье в желудке — стал оглушительным, превратившись в какофонию распадающегося механизма.
«Успокойся. Дыши. Вспомни ритм».
Она поднесла руку ко лбу. Метка.
Шрам, оставленный Кассианом, был единственной точкой опоры в этом безумии. Он горел ровным, холодным огнем.
Тук... тук... тук.
Это был не её пульс. Это был сигнал маяка с другого берега. Кассиан был там. Он не вмешивался, он не ломал дверь снаружи (возможно, не мог, а возможно, ждал, пока она докажет свою полезность), но он слушал.
Его присутствие дало ей секунду ясности.
Лира открыла глаза. Галлюцинации отступили, снова став просто тенями от мебели.
Ей нужно было выбраться. Немедленно. Если она проведет здесь ночь, к утру её разум будет сломан необратимо. Она превратится в овощ, пускающий слюни, — идеальный «Чистый Проводник» для экспериментов Крещендо.
Но как сломать вакуум?
Магия звука требовала среды. Чтобы создать заклинание, нужно произнести формулу или сыграть ноту. Здесь воздух был мертв. Любая волна умирала в зародыше.
«Думай, некромант. Думай как кость».
Кость.
Лира посмотрела на свои руки. Кожа была бледной, вены просвечивали синевой.
Звук — это вибрация. Печать Матроны гасит вибрацию воздуха. Но может ли она погасить вибрацию твердого тела? Вибрацию самой материи?
Если Лира не может издать звук наружу, она должна создать звук внутри. Она должна стать камертоном.
Она медленно села на пятки. Спина прямая, подбородок вздернут.
Это будет больно. Это будет чудовищно больно.
В некромантии существовал раздел, который даже в «Элизиуме» считался варварским. «Остеоакустика». Магия, использующая скелет мага как резонатор. Обычно это приводило к микротрещинам в костях и внутренним кровотечениям.
Но выбора не было.
Лира сжала правую руку в кулак. Жестко, до побеления костяшек.
Она сделала глубокий вдох, наполняя легкие ватным, спертым воздухом. Задержала дыхание.
И ударила себя в грудь.
Прямо в грудину, в центр солнечного сплетения.
Удар был сильным. В обычной ситуации раздался бы глухой стук плоти о плоть. Здесь — тишина.
Но Лира почувствовала толчок. Вибрация пошла внутрь, сквозь кожу, мышцы, прямо в кость.
Она ударила снова.
И снова.
Она начала выбивать ритм. Медленный, тяжелый, первобытный.
Бум... Бум... Бум...
Она не слышала его ушами. Она чувствовала его ребрами. Каждый удар отдавался тупой болью, которая расходилась волнами по всему скелету.
Лира закрыла глаза и сосредоточилась на этой боли. Она начала настраивать свои кости.
Она заставила свои ребра вибрировать в унисон с ударами. Она заставила позвоночник гудеть. Она превратила свою грудную клетку в деку виолончели.
«Громче. Мне нужно громче».
Она била сильнее. На коже начали расцветать синяки. Костяшки пальцев сбились в кровь.
Внутри её тела нарастал гул. Это был «Костяной Рев» — звук, который рождается в самом фундаменте жизни.
Печать Безмолвия начала реагировать.
Воздух в комнате сгустился, став почти твердым. Магия Матроны пыталась задавить источник возмущения. Давление на барабанные перепонки Лиры возросло до критического. Из носа снова потекла кровь, горячая и соленая.
Но Печать была рассчитана на подавление внешнего звука. Она не знала, что делать с звуком, который заперт внутри живого объекта.
Лира чувствовала, как её череп вибрирует. Зубы стучали друг о друга. Глазные яблоки болели.
Она вошла в транс. Боль перестала быть болью, она стала топливом.
Она ускорила ритм.
Бум-бум-бум-бум.
Это был ритм паники. Ритм войны.
Она добавила магию. Она потянула энергию из своего ядра и направила её в кости. Её скелет начал светиться изнутри тусклым, призрачным светом, просвечивая сквозь кожу.
Комната задрожала.
Стекла в окнах (закрашенные черной краской) мелко завибрировали. Банки на полу (те, что уцелели) поползли в разные стороны.
Печать сопротивлялась. Лира чувствовала её как невидимый пресс, который пытался расплющить её, вдавить в пол.
«Кассиан!» — мысленно крикнула она. — «Смотри! Я не сдаюсь!»
Шрам на лбу вспыхнул адской болью. Это был ответ. Он давал ей свою частоту. Частоту разрушения.