Это была библиотека, но не такая, как внизу. Здесь не было пыли. Здесь пахло стерильностью и холодом. Стеллажи, уходящие в темноту под потолком, были заполнены не книгами, а свитками из странного, серого материала, похожего на сухую кожу. На столах лежали карты звездного неба, но звезды на них были не нарисованы — это были крошечные светящиеся точки, дрейфующие по пергаменту.
Кассиан стоял в центре зала, спиной к ней.
Он рассматривал огромную, парящую в воздухе модель какой-то сложной молекулы или созвездия. Его руки были заведены за спину. Он был одет в тот же сюртук из теней, но теперь он казался более материальным, более плотным.
Он не обернулся, когда Лира вошла.
— Ты шумишь, — произнес он. Его голос не имел источника, он просто возник в воздухе, ровный и безразличный. — Твои кости скрипят. Твое дыхание сбито. Ты нарушаешь акустику.
Лира сделала несколько шагов вперед, оставляя на идеальном полу грязные следы. Она выглядела жалко: пальто накинуто поверх рваной домашней одежды, волосы спутаны, на губах корка крови.
Но в её взгляде не было жалости к себе.
— Я сбежала, — сказала она. Её голос был хриплым. — Матрона заперла меня. Она думала, что тишина сломает меня.
Кассиан медленно повернул голову. Он посмотрел на неё через плечо. В его черных глазах не было ни удивления, ни одобрения.
— И ты сломала тишину собой, — констатировал он. — Грубо. Эффективно. Но болезненно. Ты повредила инструмент, Лира. Твое тело звучит трещиной.
— Плевать на тело, — Лира подошла к столу, заваленному свитками. Она чувствовала себя муравьем, который пришел требовать аудиенции у ледника. — У нас проблемы посерьезнее треснувшего ребра.
Кассиан отвернулся обратно к своей звездной карте.
— У тебя проблемы, — поправил он. — Меня это не касается. Я здесь. Я наблюдаю. Энтропия идет своим чередом.
Его безразличие ударило Лиру сильнее, чем магия Матроны. Она рисковала жизнью. Она вскрыла себя, как консервную банку, чтобы прийти сюда. А он рассматривал звезды.
Ярость, горячая и человеческая, закипела в ней, вытесняя страх.
Лира подошла к столу и с размаху ударила по нему ладонью.
Звук шлепка в этом акустическом раю прозвучал как выстрел. Звездная карта дрогнула, огоньки на ней рассыпались.
Кассиан замер. Воздух в комнате мгновенно остыл на десять градусов.
— Не смей играть со мной в бога, — прошипела Лира. — Ты не наблюдатель. Ты — жертва плагиата. И ты это знаешь.
Она полезла во внутренний карман и вытащила сложенный лист — тот самый, с его кровавыми правками, который она забрала из своей комнаты. Она бросила его на стол, прямо поверх звездных карт.
— Я была там. На концерте. Я слышала Юлиана. Он играл твою музыку.
Кассиан не шелохнулся.
— Юлиан — бездарность, — сказал он равнодушно. — Он попытался взять ноту, которая ему не по зубам, и сломал себе шею. Это естественный отбор.
— Юлиан был инструментом! — крикнула Лира. — За ним стоит Крещендо. Он дал ему ноты. Он учил его. И он был там, в ложе. Он смотрел и улыбался.
Она обошла стол, чтобы видеть лицо Кассиана.
— Ты говоришь, что тебе все равно. Что мы — пыль. Хорошо. Пусть так. Но скажи мне, «Резонатор», — она выплюнула его титул с ядом, — как ты себя чувствуешь, зная, что какой-то старик с мелом на пальцах использует твою суть, твою идентичность, чтобы играть в куклы?
Кассиан смотрел на неё сверху вниз. Его лицо было маской.
— Он копирует тебя, Кассиан. Он воссоздает твою частоту. Но он делает это грязно. Он смешивает твою чистоту с человеческой истерикой, с потом, с страхом. Он превращает твою «Симфонию Пустоты» в дешевый кабацкий шлягер.
Лира видела, как дернулся уголок его глаза. Она нащупала нерв.
— Тебя это не оскорбляет? — спросила она тихо, наклоняясь ближе. — Как автора? Как первоисточник? Кто-то берет твое великое Ничто и набивает его своим дешевым мусором. И он думает, что звучит лучше тебя.
Тишина сгустилась. Она стала вязкой, как смола.
Кассиан медленно, очень медленно опустил взгляд на лист с нотами, который она бросила. На кровавые правки, которые он сам сделал.
— Он думает, что звучит лучше? — переспросил он. Голос был тихим, но от него у Лиры заныли зубы.
— Он сказал мне, — соврала Лира, импровизируя, но чувствуя, что попадает в точку. — Он сказал, что ты — «бракованный прототип». Что ты нестабилен. Что он создаст «Чистый Проводник» и покажет миру, как должна звучать эта музыка на самом деле.
Это была ложь, смешанная с правдой из дневника Амелии. Но это была та ложь, которая била по самому больному месту любого творца, даже если этот творец — монстр. По гордыне.