Лира аккуратно, почти нежно ударила камертоном о край стола. Раздался низкий, вибрирующий гул. Он был почти неслышен уху, но ощущался зубами. Лира закрыла глаза, настраиваясь. Она поднесла вибрирующую кость к пустой банке.
— Это... это из-за Амелии, — голос Элоди дрогнул, но не умолк.
Рука Лиры замерла. Вибрация камертона сбилась, послав болезненный укол в подушечки пальцев.
— Что? — спросила она, не оборачиваясь.
— Амелия. Она не пришла на утреннюю репетицию. И на завтрак. И на лекцию Векса.
Лира выдохнула через нос. Она возобновила процесс. Теперь самое сложное: «сцеживание». Она поднесла другую руку к камертону и начала делать пассы, словно сматывала невидимую нить. Звук начал густеть. Вибрация превращалась в видимую субстанцию — серую, тягучую слизь, капающую с конца костяной вилки в банку.
Это был грязный процесс. Магия некромантов всегда пахла сыростью и железом. Лира чувствовала вкус чужого страха на языке — кислый, металлический. Ее собственные пальцы начали неметь, отдавая тепло звуку, чтобы тот мог материализоваться.
— Может, она просто нашла кого-то получше Юлиана, — сказала Лира, наблюдая, как серая капля падает на дно банки. — Сбежала с бродячим цирком. Или с барабанщиком из «Боевых». У них, говорят, ритм в крови, в отличие от Ван Дорна.
— Не смешно, Лира! — Элоди вскочила с кровати. Ее шаги были мягкими, но аура паники ударила Лиру в затылок теплой волной. — Ее комната... Она пуста, но там странно. Вещи на месте, но ощущение такое, будто... будто там выключили свет, даже когда горят лампы. Никто не может ее найти. Матрона молчит.
Лира закатила глаза.
— Амелия — истеричка с комплексом отличницы. Она, вероятно, сидит в какой-нибудь кладовке и рыдает из-за того, что не взяла верхнее «си». Оставь меня в покое.
Она закупорила банку с «паникой первокурсника» и потянулась за следующим инструментом — камертоном из фаланги пальца пианиста. Он был нужен для более тонкой настройки. Ей хотелось проверить фон замка. Если в «Элизиуме» действительно что-то происходит, эфир должен быть возмущен.
Лира ударила маленьким камертоном по краю стола.
Ожидался чистый, высокий звон. Звук, который прорезает ментальный шум и показывает скрытые течения магии.
Но вместо звона раздался хруст.
Камертон в ее руках не просто завибрировал. Он забился, как пойманная птица. Кость нагрелась мгновенно, обжигая пальцы сквозь перчатку.
Лира вскрикнула и выронила инструмент.
Камертон упал на стол, но не затих. Он продолжал издавать звук. И это был не звук ноты.
Это был звук разрыва.
Скрежет, похожий на то, как рвется мокрая ткань, только усиленный в тысячу раз. Стеллажи в комнате задрожали. Жидкости в банках вспенились, ударяясь о стекло, словно пытаясь вырваться наружу.
— Лира? — Элоди отшатнулась к стене, зажимая уши руками. — Что это?! Что ты делаешь?!
Лира не отвечала. Она смотрела на камертон расширенными от ужаса и понимания глазами.
Костяной инструмент почернел. По его белой поверхности побежали тонкие, как волоски, трещины. Из этих трещин сочился не свет, не магия, а тьма. Холодная, абсолютная тьма.
Лира схватила специальный зажим и поднесла камертон к уху, игнорируя боль от резонанса, который, казалось, пытался расшатать ее собственные зубы.
Она слушала.
Под визгом разрываемой материи она услышала то, чего не могла слышать Элоди. Эхо. Остаточный след события, которое произошло не так давно, но было настолько чудовищным, что отпечаталось в самой структуре замка.
Это был крик Амелии.
Но не голос. Голоса не было. Был слепок крика — форма, которую принимает ужас, когда его лишают возможности звучать. Это был негатив звука.
А под ним... под ним звучало что-то еще.
Вторая партия.
Низкая, гудящая, бесконечная нота. Она звучала как движение тектонических плит. Как дыхание ледника. Это была мелодия, полная такой космической тоски и такого древнего голода, что у Лиры перехватило дыхание.
Это не был несчастный случай. И это не был обычный убийца. Человек не может звучать так. Человек звучит как скрипка, как флейта, как барабан. А это... это звучало как Бездна, которая решила спеть колыбельную.